Осень в венах - Оскольская Лира

Я выдохнула, откладывая ручку:

— Кажется, да.

Мы ещё немного поговорили о сроках, а потом я заметила, что за окном стало темно. И почти сразу услышала дождь. Сначала он тихо застучал по стеклу, а через несколько минут превратился в настоящий октябрьский ливень, смывающий остатки дневного света.

Я подошла к окну и прижалась лбом к холодному стеклу.

— Ну прекрасно, — пробормотала я.

— Что? — голос Влада раздался прямо за моей спиной.

— Автобус. Я опять буду его ждать. Он никогда не приходит вовремя, а такси я вчера уже мысленно потратила на ремонт.

Влад рассмеялся, подходя ближе: — Серьёзный подход. Тогда давайте хотя бы переждём здесь. Я заварю кофе.

Я повернулась к нему. Потом на дождь. Потом снова на него.

— Кофе?

— Да.

Я помолчала. — Только есть одна небольшая проблема.

— Какая?

— Я его не пью.

Он на секунду замер, а потом улыбнулся:

— Совсем?

— Вообще.

— Тогда придётся придумать что-нибудь другое.

Я посмотрела на него и уже собиралась ответить что-нибудь про чай, когда снова встретилась с его взглядом. И снова эти глаза. Почему они вообще так действовали на меня? Вчера я решила, что всё дело в освещении, сегодня убедилась, что дело явно в самих глазах, а теперь поймала себя на совершенно неприличной мысли: они каким-то образом умудрялись волновать душу. Как эта странная осень. Слишком яркая, слишком красивая, слишком вовремя появившаяся в моей жизни. Я первой отвела взгляд, чтобы не превращать обычное предложение переждать дождь в сцену из дешёвого романтического фильма.

— Ладно, — сказала я, поправляя ремешок сумки на плече. — Ваша компания не самая худшая. Можно и переждать.

Влад улыбнулся: — Уже прогресс.

— Только не обольщайтесь. Я всё ещё не пью кофе.

— Придётся пережить и это.

Я рассмеялась. За окном дождь продолжал барабанить по стеклу, словно собирался задержать меня здесь надолго. И, если честно, впервые за всё время я была против этого совсем чуть-чуть. Дождь всё никак не собирался заканчиваться. Он уже давно перестал быть красивым осенним фоном и превратился в довольно убедительный аргумент в пользу того, чтобы никуда не торопиться. Вода стекала по стеклу длинными дорожками, фонари напротив расплывались золотистыми пятнами, а мокрый асфальт блестел так, будто кто-то специально вылил на него ведро лака.

Я сидела в кресле напротив Влада и грела ладони о чашку с чаем. За что я мысленно была ему благодарна. Чай с чабрецом оказался на удивление хорошим, и я уже на втором глотке поймала себя на том, что мои плечи наконец-то опустились и перестали изображать вешалку для пальто. Влад сидел напротив, откинувшись на спинку кресла, и я вдруг поймала себя на том, что рассматриваю его совершенно беззастенчиво. Наверное, потому что в офисе, при тёплом свете настольной лампы, он выглядел совсем иначе, чем на остановке или даже вчера в пустом зале. Там он был просто незнакомцем в мокрой куртке или хозяином помещения, озабоченным состоянием стен. А здесь, в своей привычной среде, он казался спокойнее и как-то… объёмнее, что ли.

На нём была тёмно-синяя рубашка с закатанными до локтей рукавами, расстёгнутая на верхнюю пуговицу, и тёмные брюки, которые сидели так, будто их шили на заказ, а не покупали в ближайшем торговом центре. Пиджак висел на спинке стула, видимо, снятый ещё до моего прихода. Широкие плечи, прямая осанка, длинные пальцы, обхватывающие чашку, — он выглядел человеком, который привык к деловым разговорам и решениям, но при этом не пытался давить авторитетом. Тёмные волосы были чуть длиннее, чем у большинства мужчин, предпочитающих утром просто провести ладонью по голове и считать задачу выполненной. На лбу лежал тот самый непослушный чуб, который явно жил по собственному расписанию и никак не желал подчиняться общей аккуратности образа. Но больше всего меня, конечно, снова зацепили глаза. Янтарные. Вчера они казались мне тёплыми, медовыми, почти коричневыми. Сейчас, в свете лампы, в них появилось больше золотистого оттенка, будто под радужкой зажёгся маленький свет. Я уже перестала пытаться понять, от чего это зависит — от освещения, от настроения, от угла, под которым я на него смотрю. Просто приняла как факт: его глаза меняются. И это, если честно, было чертовски неудобно, потому что каждый раз я ловила себя на желании посмотреть ещё раз.

— Знаете, — сказала я, глядя в окно и делая вид, что мой вопрос абсолютно случаен, — мне всё-таки интересно.

— Что именно? — он поднял глаза от чашки.

— Почему вы так держитесь за это помещение? — Я повернулась к нему, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, а не как допрос. — В прямом смысле. Вы могли бы сделать там ремонт, поднять цену, найти арендатора, который вообще ничего менять не захочет, и спокойно сдавать. Но почему-то каждый раз, когда я заговариваю про стены или пол, у вас появляется выражение лица человека, которому предлагают снести родной дом.

Влад не сразу ответил. Он медленно поставил чашку на стол, провёл пальцем по её краю и посмотрел куда-то в угол, словно там висела невидимая фотография.

— Помещение досталось мне от отца, — сказал он наконец.

Я сразу пожалела о своей шутке. Тепло в груди сменилось острым уколом неловкости.

— Простите. Я не знала.

— Вы и не должны были знать, — он покачал головой, и в его голосе не было ни упрёка, ни печали, только спокойная констатация факта. — Отец покупал его давно, ещё в девяностых. Тогда там вообще ничего похожего на офис не было — голые стены, протекающая крыша, полы в пятнах. Он сам занимался ремонтом. Сам таскал мешки со штукатуркой, сам менял проводку, сам красил. Потом сдавал. Потом снова ремонтировал. В общем, большую часть времени что-то там улучшал, как будто это был его личный проект, а не просто квадратные метры.

Он замолчал, и я не стала перебивать. В такие моменты слова лишние — нужно просто дать человеку пространство, чтобы он договорил то, что решил сказать.

— Поэтому я знаю, сколько сил было в это вложено, — продолжил он через несколько секунд, снова глядя на меня. — И мне не хочется, чтобы кто-то пришёл и всё это перечеркнул за пару недель.

Я кивнула, чувствуя, как внутри поднимается волна странного, почти болезненного узнавания. Мы оба, оказывается, хранили что-то важное. Он — память об отце и его труде. Я — память о том первом зале с зеркалами и запахом дерева.

— А я уже представляла, как перекрашиваю вам стены в розовый, — тихо сказала я.

— Я заметил, — в уголках его губ мелькнула улыбка.

— Простите ещё раз.

— Вы слишком часто извиняетесь.

— Это потому, что я воспитанная.

— Или потому, что понимаете, что собираетесь спорить, и заранее смягчаете удар.

Я улыбнулась, признавая поражение:

— Второе тоже возможно.

Он рассмеялся, и от этого звука в маленьком офисе стало как-то теплее. Я поймала себя на том, что мне становится интересно слушать. Не про помещение. Про него. Когда человек перестаёт быть просто владельцем квадратных метров, он неожиданно становится объёмным. У него оказывается отец, история, свои привычки, свои причины держаться за вещи.

— А вы сами чем занимаетесь? — спросила я, подтягивая под себя ногу. — Кроме того, что пугаете арендаторов запретом на розовые стены?

— Всем понемногу, — он пожал плечами с видом человека, который устал объяснять одно и то же. — У меня небольшая компания. Коммерческая недвижимость, аренда, управление помещениями. Несколько объектов в городе, пара за его пределами.

— То есть вы действительно тот человек, который знает, сколько стоит каждый квадратный метр и почему он стоит именно столько.

— К сожалению, — он усмехнулся, и в этой усмешке была усталость, которую я прекрасно понимала. — А вам нравится?

Он задумался, и мне понравилось, что он не стал выдавать заготовленный ответ про «любимое дело» и «призвание».

— Иногда. А если не иногда, то я стараюсь не думать об этом вечером.

— Хорошая стратегия. Рабочая?