Осень в венах - Оскольская Лира

— Единственная.

Я засмеялась, а потом почему-то захотела рассказать что-нибудь в ответ. Наверное, разговоры так и работают: один человек приоткрывает дверь, второй понимает, что ему тоже можно заглянуть внутрь.

— Я тоже не сразу стала тренером, — сказала я, глядя в свою чашку, где плавали чаинки. — В детстве хотела танцевать. Профессионально.

Он посмотрел на меня внимательнее, чуть наклонив голову:

— А что случилось?

— Жизнь. Родители не могли больше оплачивать занятия, поэтому меня перевели в бесплатный школьный кружок. А потом я выросла, закончила учёбу и как-то незаметно оказалась там, где нахожусь сейчас.

— И вас это устраивает?

Я помолчала, подбирая честный ответ.

— Сейчас — да. Но мне всегда хотелось своего места. Небольшого. Даже не школы. Просто секции, чтобы дети могли прийти после школы, поставить сумку в угол и два часа заниматься тем, что им нравится. Не для конкурсов, не для отчётов. Просто для себя.

— А потом?

— А потом я, наверное, начну нервничать, что мало места, — я улыбнулась. — Человек вообще странное существо. Сначала мечтает о маленьком, а когда получает, сразу хочет больше.

— Это точно, — он кивнул, и в его глазах снова вспыхнуло то самое золото.

За окном дождь стал тише, превратившись из ливня в монотонную морось. Я посмотрела на часы и удивилась: мы просидели здесь уже больше часа. И только сейчас поняла, что мне совершенно не хочется торопиться. Я ведь ещё совсем недавно считала минуты до автобуса, а теперь сама не замечала времени. С Владом было легко разговаривать. Именно это меня немного настораживало. Слишком легко. Он не пытался казаться интереснее, чем был. Не расспрашивал меня с настойчивостью человека, который решил за один вечер узнать всю мою биографию. Просто слушал, иногда задавал вопросы, иногда шутил. И от этого я почему-то расслабилась.

— Вы давно живёте в этом городе? — спросил он вдруг, и вопрос прозвучал так спокойно, будто он спрашивал о погоде.

Я подняла глаза.

— Давно.

— А родители?

Я на секунду замолчала. Пять лет. Пять лет прошло с тех пор, как их не стало. Боль никуда не исчезла, просто перестала быть ежедневной. Она стала как старый шрам — не болит, но ты знаешь, где он.

— Их уже пять лет нет, — сказала я ровно. — Есть брат, Илья. Он иногда очень активно пытается спасать меня от моих собственных решений.

— Получается?

— Редко. Но он не теряет надежды, и я им восхищаюсь.

Влад улыбнулся, и мы снова замолчали. Тишина теперь была совсем другой. Не неловкой. Скорее спокойной, обволакивающей, как этот дождь за окном. Я допила чай и поставила чашку на стол, чувствуя, что момент подходит к концу.

— Кажется, дождь заканчивается, — сказала я, кивнув в сторону окна. — Значит, пора возвращаться к суровой реальности.

— Автобус?

— Автобус.

Он усмехнулся:

— Вы его действительно так не любите?

— Я его уважаю за способность появляться именно тогда, когда уже успеваешь решить, что домой придётся идти пешком. Это своего рода талант.

Влад рассмеялся и поднялся из-за стола. Я надела пальто, поправила шарф и уже собиралась взять сумку, когда он задержался возле двери и посмотрел на меня так, будто хотел сказать что-то важное, но ещё не решил, стоит ли.

— Лиза.

— Да?

— Можно ещё один вопрос?

— Можно, — ответила я, хотя внутри уже пробежала лёгкая дрожь предчувствия.

Он немного помедлил, и я заметила, как его глаза потемнели — стали почти коричневыми, с едва заметной золотой искрой на дне.

— А муж или парень у вас есть?

Я замерла, держа руку на ремешке сумки. Вопрос был сказан спокойно, почти буднично, но в этой будничности мне послышалось что-то совсем другое. Что-то, от чего у меня на секунду перехватило дыхание.

— Нет, — ответила я.

Он едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке было столько тихого облегчения, что мне захотелось улыбнуться в ответ.

— Понятно.

— А почему вы спрашиваете? — не удержалась я.

Влад посмотрел на меня спокойно, словно я задала самый обычный вопрос на свете.

— Просто.

И всё. Никакого продолжения, объяснения или попытки перевести разговор в шутку. Просто. Я смотрела на него несколько секунд, пытаясь понять, действительно ли он собирается оставить всё именно так. Похоже, собирался.

— Очень содержательно, — пробормотала я.

— Могу сказать «просто стало интересно». Это уже почти три слова.

Я рассмеялась, хотя внутри всё ещё оставалось какое-то непонятное, сладкое ощущение. Вопрос был слишком личным для случайного интереса, но недостаточно прямым, чтобы я могла всерьёз предъявить ему претензии. Поэтому я решила оставить его там же, где он и возник. Между нами. Мы вышли из офиса. На улице действительно стало тише. Дождь почти закончился, только с крыш ещё время от времени срывались тяжёлые капли, а под ногами блестел мокрый асфальт, отражая фонари длинными золотыми полосами. Воздух пах листьями, водой и холодом. Октябрь после дождя всегда казался мне каким-то особенно настоящим — без попытки понравиться, без декораций, просто голый и честный.

Мы пошли к остановке. Несколько минут молчали, и это молчание не тяготило. Я поправила ремешок сумки на плече и вдруг почувствовала, что из кармана пальто предательски выглядывает белый провод от наушников. Я машинально попыталась запихнуть его обратно, но было поздно — Влад уже заметил.

— Музыку слушаете? — он кивнул на провод.

— Постоянно, — я вытащила наушники наружу, и они повисли на груди, болтаясь на длинном белом проводе, который давно потерял товарный вид. — Это мой главный аксессуар. Важнее, чем сумка.

— А почему проводные? — он посмотрел на них с лёгким удивлением. — Сейчас все давно на беспроводных.

Я засмеялась, намотав провод на палец:

— Потому что я консерватор в вопросах звука и параноик в вопросах зарядки. Беспроводные наушники имеют подлую привычку разряжаться ровно в тот момент, когда ты стоишь на остановке под дождём и тебе жизненно необходимо заглушить звуки реальности. А проводные — они как верный пёс. Всегда рядом, всегда работают, никогда не просят подзарядки.

— Логично, — он улыбнулся. — А что слушаете?

— Лучше не спрашивайте.

— Теперь как раз интересно.

— Тяжёлую, — сказала я и тут же пожалела, потому что его брови поползли вверх с выражением искреннего изумления.

— Неожиданно.

— Вот! Именно поэтому я обычно не рассказываю. Я работаю с детьми, а потом люди узнают, что я слушаю музыку, от которой некоторые взрослые начинают креститься, и смотрят на меня с подозрением. Будто я в свободное время не хореографией занимаюсь, а чем-то запрещённым.

Он рассмеялся:

— Настолько всё серьёзно?

— Иногда. На самом деле схема простая: я прихожу домой, снимаю серьги, распускаю волосы, втыкаю вот эти самые наушники и включаю музыку погромче. Родители моих учеников думают, что я завариваю ромашковый чай и вышиваю крестиком.

— А на самом деле?

— А на самом деле у меня в плейлисте то, от чего ваши окна дрогнули бы.

Он посмотрел на провод, который я всё ещё крутила в пальцах, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на интерес:

— Когда-нибудь дадите послушать?

Я замерла. Вопрос был таким неожиданным и таким простым, что я не сразу нашлась, что ответить.

— Это рискованное предложение, — сказала я наконец. — Вдруг вам не понравится, и вы расторгнете договор аренды.

— Я готов рискнуть.

Я улыбнулась, сунула наушники обратно в карман и похлопала по нему ладонью, словно запечатывая обещание:

— Хорошо. Но предупреждаю — потом не жалуйтесь.

Мы дошли до остановки. Она оказалась почти пустой — только одинокая бабушка с авоськой, которая смотрела на нас с таким видом, будто мы опоздали на её личный спектакль. Я посмотрела на электронное табло и тяжело вздохнула:

— Двенадцать минут. Для этого автобуса? Очень оптимистичный прогноз. Скорее двадцать.

Влад посмотрел на дорогу, потом на меня: