— Из-за лекарства? Да? — спросила Мелли, глядя на пузырёк.
— Наверное, — соврала я.
— Тогда нужно позвать лекаря.
— Не нужно.
— Госпожа Флорис…
— Я просто хочу спать, — простонала я, мечтая, чтобы она перестала настаивать.
Мелли не двигалась. Потом осторожно взяла чашку, звякнув ложкой о фарфор.
— Хотя бы один глоток. Ну совсем маленький глоточек… Он придаст вам силы…
— Нет, — шепнула я, отвернувшись от ложки.
— У вас губы потрескались, — прошептала Мелли.
Я отвернулась к стене, пряча лицо в подушку настолько, насколько это получалось при моей почти полной неподвижности.
Она постояла возле кровати, не понимая, что делать. Тишина между нами была густой, наполненной тем, о чём мы не говорили.
— Вы боитесь пить, — тихо произнесла она.
Я ничего не ответила. Потому что это была правда. Я боялась стать обузой. Боялась, что каждая капля воды обернётся для неё очередным ударом и криками матери.
Мелли опустила чашку обратно на блюдце.
— Я приду ночью, — прошептала Мелли, вздыхая.
— Ты не придёшь, — ответила я, зная ответ заранее.
— Приду, — упрямо твердила Мелли.
— Мама даст тебе ещё десять поручений.
— Я всё сделаю быстрее.
— Не надо. Мелли. Прошу тебя. Не надо, — прошептала я, чувствуя, что сейчас расплачусь. — Лучше отдохни… Я… я потерплю…
— Надо.
— Ты не можешь не спать совсем, Мелли. Ты упадёшь. Мама тебя загоняет!
— Я справлюсь.
— Мелли…
— Я не позволю вам лежать и терпеть. Это неправильно!
Она сказала это почти сердито, с той самой упрямой злостью, с которой цепляются за жизнь загнанные животные. Глаза у неё блестели в полумраке.
Я посмотрела на её тонкие, забинтованные пальцы.
— Ты не виновата.
— Но я могла бы…
— Не могла.
— Я должна была.
— Послушай! — не выдержала я. — Ты и так одна обслуживаешь весь дом! Бегаешь по поручениям! Занимаешься стиркой! Помогаешь на кухне! Тебе нужно отдыхать…
— Мне всё равно.
— А мне нет.
Мелли закусила губу, так что на ней выступила белая полоска. Я протянула руку и слабо коснулась её запястья. Кожа была горячей, пульс бился часто и неровно.
— Я не сержусь на тебя. Ни за лекарство, ни за бельё, ни за то, что ты не успеваешь расчесать мне волосы. Я всё понимаю, — мой голос треснул, а я попыталась удержать слезы.
— Но вам же неприятно лежать на мокром, — прошептала Мелли, проверяя простыни рукой.
Глава 35
— Мне неприятно не из-за тебя.
Она быстро отвернулась и вытерла лицо плечом, смахивая предательские слезы.
— Я всё-таки оставлю чай рядом. Если вдруг захотите попить, вы легко дотянетесь. Я положила побольше сахара. Я знаю, как вы любите сладкое… И лекарство… Сейчас я подтащу столик, чтобы вы могли сами принимать его, если я вдруг не успеваю… Я оставлю вам графин с водой.
— Хорошо, — равнодушно ответила я, обещая себе, что не притронусь к чаю.
Мелли поправила подушку, расправила одеяло и осторожно провела ладонью по моим спутанным, жестким от грязи волосам. Её прикосновение было легким, словно она боялась, что я рассыплюсь.
— Завтра расчешу. Сама!
— Завтра, — улыбнулась я, радуясь, что она уходит. — Отдохни, Мелли.
Комната изменила запах. Я это заметила. Теперь здесь пахло уже не пылью и стариной. Теперь здесь пахло потом, мокрыми простынями и безнадегой. И этот запах казался мне еще более омерзительным, чем мое положение.
Горничная стала толкать тяжелый столик прямо к кровати. Я видела, как у нее на лбу выступила испарина. Но она дотолкала его и поставила лекарства так, чтобы я могла до них дотянуться. И выпить.
За что я была ей очень благодарна.
— Как я раньше не додумалась, — вздохнула она, ударив себя по лбу. — Вот дура!
Дура. Это слово отозвалось в груди, словно нож провернулся в ране.
Так прошел еще один день. Теперь я уже не мучилась от боли. Я могла сама выпить лекарство. На столике лежала какая-то скучная книга про мореплавателя, решившего под старость лет написать свои мемуары. Но я читала, жадно впиваясь глазами в каждую строчку. Мне казалось, что именно так я смогу забыть про свою боль.
К вечеру Мелли принесла свежую газету.
Раньше она вбегала с ней, размахивая сложенными страницами, словно несла в комнату целый мир. Теперь вошла тихо и сразу попыталась положить выпуск на подоконник, подальше от кровати.
— Что там? — спросила я.
— Ничего важного.
— Поэтому ты прячешь?
Мелли остановилась. Газета хрустнула в её пальцах.
— Я просто подумала, что вам сейчас лучше почитать книгу.
— У нас ещё остались книги? — поинтересовалась я, вспоминая разговоры с туземцами. И хвастовство через каждую строчку.
Она опустила глаза.
Книги из отцовского кабинета исчезали постепенно. Сначала редкие издания, потом красивые, потом все остальные, за которые букинист соглашался дать хотя бы несколько золотых.
— Дай сюда газету, Мелли.
— Госпожа Флорис… — заупрямилась Мелли. — Там читать нечего… Эм… Давайте вы отдохнете сначала, а я потом дам вам почитать? Договорились?
— Дай сейчас. Я и так, считай, целый день отдыхаю, — потребовала я.
Она подошла к кровати и положила выпуск рядом с моей рукой.
Заметка обо мне находилась на первой полосе. Там же, где и предыдущие. Люди выражали искреннее восхищение моим подвигом. «Женщина, которая не испугалась! Мужественная девушка!» Какими только эпитетами меня не награждали газетчики. Я понимала, что интерес ко мне начал угасать. Скоро меня ждет колонка между объявлением о продаже зимних шляп и сообщением о пропавшей породистой собаке.
СЕМЬЯ МИСС МОЛЛАРД БЛАГОДАРИТ СТОЛИЦУ ЗА УЧАСТИЕ
Я начала читать.
«Как сообщила леди Моллард, состояние её младшей дочери, той самой отважной Флорис Моллард, остаётся стабильным. Мисс Флорис в данный момент находится дома, окружённая заботой, и получает всё необходимое лечение. Семья просит уважать покой пострадавшей и воздержаться от визитов и писем. Мы спросили у леди Моллард, матушки пострадавшей, как ей удалось вырастить такую дочь? Она ответила просто, что секрет ее воспитания заключается в любви. Она с детства учила дочь не проходить мимо чужого горя. И тем самым взрастила в ней доброе сердце! И она безмерно гордится подвигом дочери!».
Я перечитала последнюю строчку.
Потом ещё раз.
— Мама разговаривала с газетчиками? Когда она успела? — в моем голосе слышалось возмущение.
Глава 36
Мелли стиснула пальцы.
— Они приходили вчера утром. Госпожа не позволила им войти. Вышла к ним сама.
— Получаю всё необходимое лечение, — повторила я, чувствуя, как от этой лжи внутри всё вспыхивает злостью. Зато мой голос прозвучал спокойно. Почти безразлично.
Все деньги мать отдала сестре. Не осталось даже на приличную сиделку. Я не говорю о лечении и попытке поставить меня на ноги.
Зато вся столица теперь знала, что я окружена заботой и любовью.
— Здесь ещё написано, — торопливо произнесла Мелли, словно пыталась найти в заметке хоть что-нибудь хорошее, — что представитель герцога Эдельгейма отказался давать комментарии на этот счет.
— Разумеется, — скривилась я.
Я перевернула страницу.
И сразу увидела их.
Магический снимок занимал почти половину разворота. Леди Глория стояла возле сцены, всё ещё в танцевальном платье, набросив на плечи светлый мех. Герцог склонился к ней, чтобы что-то сказать. Она подняла лицо и засмеялась. Изображение повторялось: его губы двигались, она смеялась, касаясь пальцами его рукава.
Снова.
Снова.
Снова.
Заголовок обещал:
СВАДЬБА, КОТОРУЮ ЖДЁТ ВСЯ СТОЛИЦА?
— Не читай, — попросила Мелли.
— Почему? — буркнула я, не сводя взгляда с лица герцога. Тот же самый мужчина, который ни разу не навестил меня. Не спросил, как дела? Не дал денег на лечение… Даже спасибо не сказал… Он сейчас готовится к свадьбе. А я лежу прикованной к кровати, забытая и одинокая. Навсегда.
