После Брака. Искупить Грехи - Вронская Инна

Дверь была приоткрыта. Он лежал лицом в подушку, его плечи мелко вздрагивали.

— Сынок... — мой голос прозвучал хрипло, чужим. — Степа...

Он резко перевернулся. Его лицо, красное, испачканное слезами, исказилось от гнева и боли.

— Довольна? — выкрикнул он, и его голос сорвался на высокой ноте. — Выгнала его! Выгнала папу! Теперь мы одни!

— Степа, пойми... — я попыталась сделать шаг вперед, но он отпрянул, как от чумной. — Он нам изменил. У него другая женщина. Она ждет от него детей.

— Врешь! — он почти закричал, вскочив с кровати. Глаза его блестели лихорадочным блеском. — Папа не мог так! Он бы мне сказал! Он мне всегда все рассказывал!

— Он сказал, — тихо, но четко произнесла я. — Прямо за этим столом. Полчаса назад. Спроси у него сам, если не веришь.

— А ты что, святая? — его голос дрожал от ярости. — Ты думаешь, я не видел? Ты вечно на него пилила! «Деньги, работа, дома не бываешь! Опоздал! Не купил! Не помог!» Ты его достала! Он от тебя сбежал! Я бы тоже сбежал!

Каждое слово било точно в цель, в самое незащищенное. Неужели это правда так выглядело? Неужели я превратилась в эту вечно недовольную мегере?

— Я не пилила, я... пыталась до него достучаться, — голос мой предательски дрогнул. — Нам нужен был отец, муж... а не добытчик, который появляется только переночевать.

— Нужен был? — он фыркнул, и в этом звуке было столько презрения, что мне стало физически холодно. — А кто платил за эту квартиру? За мою крутую школу? За твою машину? За эти дурацкие курсы, которые ты бросила? Он! А ты что? Ты только ныла! Вечно уставшая, вечно недовольная!

— Я работаю, Степа! — не выдержала я. — Я тоже устаю! Я пыталась сохранить нашу семью, сделать ее настоящей!

— Какую семью? — он горько рассмеялся, и этот смех резанул по сердцу. — Семья — это когда все вместе. А у нас что? Ты на кухне с своими счетами и вечными проблемами, он в кабинете, я тут один! Он хоть заходил, интересовался, как дела! А ты? Ты только запрещала! Не сиди за компьютером, уроки делай, носки убери, помой посуду! Ты как надзиратель!

— Это называется воспитанием! — голос мой сорвался, в глазах потемнело от обиды и бессилия. — Я пыталась вырастить из тебя человека, а не избалованного потребителя! Чтобы ты мог сам за себя отвечать!

— Вырастить? — он покачал головой, смотря на меня с жалостью, которая была страшнее ненависти. — Ты меня в клетке держала! В тюрьме из вечных «нельзя»! А папа... папа меня выпускал. Он мне доверял! Он возил меня на рыбалку, в клубы, покупал то, что я хочу! Он со мной как с другом был! А ты... ты как тюремщик!

Мне хотелось закричать, что это неправда. Что все эти запреты — от бесконечной любви и страха за него. Что я боялась каждого его шага во внешний мир. Но слова застревали в горле, тону в горечи. А что, если он прав? Что, если в борьбе за его безопасность и правильность, я растеряла все его доверие?

— Он купил тебе ту приставку, которую я не разрешала, да? — тихо, почти шепотом спросила я. — И новый айфон. И обещал не говорить мне.

Степа смущенно потупился, покраснел, и это было красноречивее любых слов. Ответом, который добил меня окончательно. Лев не просто ушел. Он заранее, методично, превращал меня в злую мачеху в глазах собственного сына. Покупал его любовь, пока я пыталась ее заслужить.

— Он предал нас, Степа, — прошептала я, чувствуя, как слезы подступают. — И он использует тебя, чтобы сделать мне еще больнее.

— Не трогай папу! — он снова взорвался, его лицо исказилось гримасой ярости. — Не смей его трогать! Это ты все испортила! Это ты его довела! Я бы с ним ушел! Сейчас же! Я ненавижу тебя!

Он выкрикнул это с такой силой, с такой искренней, детской, беспощадной ненавистью, что я физически почувствовала, как что-то рвется у меня внутри. Сердце? Душа? Не знаю. Знаю только, что в тот момент я потеряла не только мужа. Я потеряла сына.

Я не нашла, что ответить. Просто развернулась и вышла, тихо прикрыв за собой дверь. Оперлась лбом о прохладную стену в коридоре, зажмурилась, пытаясь унять дикую дрожь, пробивавшую все тело.

Через несколько минут его дверь с скрипом открылась.

— А что... что теперь будет? — его голос дрожал, детский страх наконец пробился сквозь завесу гнева. — Он... он будет приходить?

— Не знаю, сынок, — честно ответила я. — Не знаю.

— А деньги? — его вопрос прозвучал по-взрослому практично и оттого особенно жутко. — Как мы будем жить? На что?

— Как-нибудь, — выдохнула я, чувствувая тяжесть этого «как-нибудь» на своих плечах. — Я справлюсь. Я всегда справлялась.

— Одна? — в его голосе прозвучало недоверие. — Без папы?

В его глазах, полных слез, читался ужас перед неизвестностью. И снова — та же немой вопрос: "И это все из-за тебя?"

— Да, Степа, — тихо сказала я, глядя прямо на него. — Одна.

Он что-то пробормотал себе под нос, снова захлопнул дверь, на этот раз на ключ. Щелчок прозвучал оглушительно громко в тишине квартиры. Как приговор. Как конец.

Я осталась одна в темноте коридора. Разбитая. Униженная. Облитая грязью и ненавистью собственного ребенка. С тяжелым, ледяным чувством, что я не просто потеряла мужа. Я проиграла войну за сердце своего сына. И теперь мне предстоит выживать в одиночку на руинах собственной жизни.

Глава 3

Два дня. Я существовала в каком-то полусне, двигаясь по квартире как тень. Работа, магазин, уборка — все делалось на автомате, сквозь плотную пелену горя и неверия. Каждый звук за дверью заставлял сердце бешено колотиться — а вдруг он? Вдруг это Лев, который одумался, вернулся, и все это оказалось страшным сном?

В пятницу я задержалась в офисе допоздна. Не из-за работы. Просто боялась возвращаться в пустую, наполненную призраками прошлого квартиру. Когда ключ наконец повернулся в замке, я почувствовала ледяную тяжесть на душе. Еще одна ночь в одиночестве. Еще один день, когда сын смотрит на меня как на чужую.

Но когда дверь открылась, дыхание перехватило.

В прихожей стояли они. Лев, опершись о косяк, с тем же холодным, отстраненным выражением лица. И Степа. Рядом с ним стоял тот самый дорогой спортивный рюкзак, который Лев купил ему в прошлом месяце, и еще одна сумка. Лицо сына было бледным, решительным, он не смотрел на меня.

— Что... что происходит? — выдавила я, чувствуя, как ноги подкашиваются.

Степа сделал шаг вперед. Его пальцы сжимали ремень рюкзака так, что костяшки побелели.

— Я ухожу к папе, — сказал он, и слова прозвучали как приговор. Четко, холодно, без колебаний. — Буду жить с ним.

Мир сузился до размеров прихожей, залитой желтым светом люстры. Звук уличного трафика за окном исчез. В ушах зазвенело.

— Что? — прошептала я. — Степа, сынок... что ты говоришь?

— Говорю, что ухожу к отцу, — повторил он, и в его голосе прозвучали нотки раздражения. — Ты же слышала.

Я перевела взгляд на Льва. Он смотрел на меня с каким-то странным, почти научным интересом, словно наблюдал за экспериментом.

— Лев... — голос мой сломался. — Что ты делаешь? Это мой сын! Наш сын!

— Он принял решение, Анфиса, он совершеннолетний— равнодушно ответил он. — Я не могу ему запретить.

— Решение? Ему восемнадцать только только исполнилось! Какие решения! — я почти кричала, паника сжимала горло. — Ты настроил его против меня! Купил его! Он ребенок!

— Я не ребенок! — вспыхнул Степа. — Я уже все понял! С папой у меня будет нормальная жизнь! Без твоих вечных упреков и слез! Без этой вечной бедности и тоски!

— Какая бедность? — я задохнулась от обиды. — У нас все есть! У тебя есть все!

— У меня нет отца! — крикнул он в ответ. — А теперь будет! Настоящего, а не того, кого ты выгнала!

Я ухватилась за последнюю соломинку, повернувшись к Льву. Слезы текли по лицу, но я уже не обращала на них внимания.

— Лев, прошу тебя... Остановись. Не делай этого. Зачем он тебе? У тебя же скоро будет новая семья! Другие дети! Оставь мне моего сына! Он все, что у меня есть!