Не красавица. Не чудовище. - Каттен Лила

Что ей делать с уродом? Нет, что теперь делать мне? Кто-то ответит на этот вопрос?

– УБИРАЙСЯ! – прозвучал еще один голос. Тот, что всегда рядом, даже когда об этом не просишь. Даже когда прогоняешь, этот голос остается рядом. Майя.

Я медленно провела рукой по гладкой, чужой поверхности там, где должно быть лицо. И тихо, про себя, закричала.

Глава 2

Начало марта

Арина

Растирая крем по зарубцевавшимся шрамам на лице, я смотрю на себя в зеркало. Пальцы с отвращением скользят по тонким, чуть выпуклым, но достаточно твердым нитям плоти, к которой не хочется прикасаться. Я бы и не делала этого. Но это мое лицо. Мои руки и мое тело. Мне приходится это делать.

Прошло полгода с тех пор, как моя жизнь стала такой. Полгода злости, отчаяния и принятия. Хотя нет, злость отступила чуть раньше.

Меня всегда считали холодной стервой.

Однажды директор показа, где я пробовала себя в роли модели, сказала, что никому не нужны мои слезы, чувства, сердце и душа. «Люди в этом бизнесе с радостью плюнут в душу, растерзают и высмеют чувства, а слезы будут выжимать до тех пор, пока ты не наполнишь для них джакузи». Довольно жестоко. Не так ли? Но так и произошло.

Ко мне приставали, меня подставляли и клеветали. Броня наращивается легко. И что в итоге? Я стала для всех сукой, а не стойкой личностью, поднявшейся без череды сменявшихся кроватей. Женщиной с ледяной душой. Меня даже считают фригидной девственницей, которая испытывает удовольствие, только уничтожая всех на своем пути.

Угадайте, кого пытались винить в том, что знаменитая Василиса Ефимова покинула сцену?

Я выстояла и держала планку шесть лет. А потом произошло то, что окончательно перевернуло мою жизнь.

Я ушла. Заперлась в своем доме. И мои выходы в свет длятся максимум два часа. Столько мне необходимо, чтобы доехать до клиники и обратно.

Они считали меня стервой и были правы. Стерва – та, кого видели все кругом. Кроме стен этого дома. Эти стены никогда не видели стерву. Они насмотрелись на девушку, стремящуюся к успеху, на ту, которая плакала из-за очередной клеветы. Они смотрели на раненую девушку последние полгода. Впрочем… они все еще продолжают смотреть.

Закончив с лицом, я перехожу на шею, плечо и предплечья, заканчивая кистями.

Вычислить того, кто это сделал со мной, оказалось просто. Я исчезла. Растворилась в воздухе для всех, кто желал наблюдать за моей войной с Василисой Ефимовой. Вместо этого меня обвинили в банальности, что повторила «трюк» бывшей модели с исчезновением. Обвиняли в трусости, решив, что я ушла из-за страха. И лишь когда в сети появилась некто «Анонимка», которая случайно «предположила», что меня буквально облили кислотой и подпортили внешность, все встало на свои места.

Это была семнадцатилетняя девчонка, которая фанатела от Ефимовой и презирала меня. Когда вышла новость о том, что Василиса возвращается, она выместила свою злость и почти вежливо «попросила» уйти со сцены. В момент суеты с кислотой ее поймать так и не смогли, а камеры не распознали лицо, потому что она его спрятала.

Теперь я ушла со сцены, а она осуждена на десять лет.

Закончив с нанесением крема, я надеваю майку на тонких бретелях и шорты. Беру телефон и выхожу из спальни. В этом доме я не прячу ожоги. В этом доме только я и кое-кто еще.

Мой путь заканчивается на кухне, где меня уже ждет завтрак.

– Посмотрите-ка, кто у нас проснулся.

Вот он, тот самый голос, что близок моему сердцу, даже если она сама об этом не знает, ведь я об этом ей никогда не говорила.

– Доброе утро, Майя.

– Доброе утро.

– Тебе не стоило приезжать так рано, ты ведь это знаешь?

– Ага.

Майя – моя мачеха. Родная мама умерла, когда я была слишком маленькой, чтобы ее помнить. Хотя если судить по датам, мне было почти пять. Отец женился во второй раз, когда я перешла в старшую школу. И так как у меня не было воспоминаний о маме, я по-своему полюбила Майю… со временем. Было сложно. Я была сложным ребенком. А она любила моего отца не за статус и деньги, наверное, это в итоге сыграло в ее пользу. И она осталась со мной после того, как папа скончался четыре года назад. Если честно, я не имею понятия, почему Майя так поступила. У нее было целое состояние на руках, которое перешло по завещанию от отца. Ей сорок пять, и открыты любые дороги. Но она здесь.

Чтобы я не могла ее окончательно прогнать, а я пыталась это сделать, Майя стала моей ассистенткой, поваром, личным пиар-агентом и всем, что у меня есть. А еще, когда я ее увольняла, она требовала официальный месяц на отработку и в итоге оставалась.

Поэтому, застав ее в субботу в своем доме далеко за городом, на кухне и в фартуке, я снова пытаюсь ее образумить. Но она не сдается и не поддается.

– Какие планы на сегодня?

– Никаких. Как прошло вчера? Ты все проконтролировала?

– Разумеется. Закупка новых кроватей, и все расходы копейка в копейку. Я вернусь в интернат через пару недель. Проверю, не списали ли их на склад.

– Думаешь, они могут все это убрать после демонстрации?

– Могут. Директор там не самый чистый на руку. Потому интернат в таком состоянии, что без слез не взглянешь.

Это то, чем я занимаюсь вне своей модельной жизни.

Меня могут считать самой распоследней тварью и думать, что я ем младенцев на завтрак, но это не так. И они никогда об этом не узнали бы раньше и не узнают теперь. Я не выставляю на показ оказываемую помощь и свои счета. Есть публичные сборы средств, и там всегда числится мое имя. Но все мы знаем, как много тех денег достается нуждающимся. Благотворительность – это важная часть жизни людей со статусом. А есть вторая часть. Невидимая всем подряд. У всех она разная.

Так что, если другие хотят думать, что я тварь, я им помогу. И буду радоваться, что никто не переступит порог моего дома и не узнает правду, потому что стать моим другом не стремится никто.

– Тогда я буду ждать результат.

Майя ставит тарелки передо мной. И омлет, к сожалению, не выглядит аппетитно.

Мы обе склоняемся над едой и морщимся.

– Его словно забыли снять со сковороды, – комментирую я. – Примерно неделю назад.

В этом заключается минус моей мачехи. Она не умеет готовить. Я тоже. И так как я уволила весь персонал, работающий внутри дома, еще до моего возвращения из клиники, я ем все, что она готовит.

– Похоже, мне стоило сделать огонь меньше. Попробуем снова? – она тянется за моей тарелкой, но я ее перехватываю и двигаю к себе.

– Я голодна.

– Тогда рискнем, – улыбается она и берет вилку, а я заостряю внимание на шрамах от кислоты.

Когда меня облили, она помогала и обожглась сама.

У Майи нет своих детей из-за каких-то проблем по здоровью. Раньше я говорила ей об усыновлении и суррогатном материнстве. Даже настаивала. Но в итоге поняла, что она отдала всю себя мне, и ей этого оказалось достаточно.

Попробовав кусочек, убрав перед этим в сторону нагар, я его проглатываю и радуюсь, что это в целом съедобно.

– Так, все, – не выдерживает мачеха и отнимает мою тарелку.

– Эй, эй, это мое.

– Хватит, Арина, – смотрит на меня с укором.

– Я собиралась его съесть.

– Нет, я о другом.

– О чем? – недоумевая, наблюдаю, как она выбрасывает все в мусор.

Прищурившись, я высматриваю на ее лице ответ, но пока что ничего не понимаю.

– Я могу быть кем угодно для тебя, но не поваром.

– Меня устраивает еда, я уже говорила тебе об этом. Особенно сейчас, когда в фигуре больше нет никакого смысла.

– Нет, не устраивает. И меня тоже. Нужно подумать о возвращении повара.

– Исключено, – тут же отрезаю я жестким и грубым голосом, встав из-за стойки и взяв направление в гостиную, захватив свой кофе.

Майя следует за мной и садится в кресло, а я занимаю диван.

– Арина…