После Брака. Я куплю тебе новую жизнь - Вронская Инна

Я поднимаю на него глаза. Во рту пересохло.

— Что... что это было, Сергей? Что они говорили? Сын? Шесть лет? Это правда?

Он смотрит на меня так, будто я не его жена, а подчиненный, допустивший грубейшую ошибку.

— Твое дело — поддерживать мой авторитет. А не подслушивать сплетни за дверями.

— Это сплетни?! — мой голос срывается на крик, которого я сама от себя не ожидала. — Они сказали это так уверенно! Весь городок, говорят, в курсе! У тебя есть ребенок? От другой женщины? Ответь мне!

Он делает шаг ко мне. Его лицо приближается, и я вижу в его глазах не раскаяние, не смущение, а холодное, безразличное презрение.

— Да. Есть сын. Ему шесть лет. Его зовут Артем.

Каждое слово — как удар ножом. Точный, расчетливый, в самое сердце.

— Как... — я задыхаюсь. — Как ты мог? Все эти годы... Я ждала тебя... Я верила... Мы пытались завести ребенка! А у тебя уже был...

— Ты мне ребенка не родила, — перебивает он четко, отчеканивая каждое слово. — Десять лет. Врачи, процедуры, потраченные деньги. Результата ноль. Мне нужен наследник. Продолжение фамилии. Раз ты не справилась — я нашел того, кто справился.

Я чувствую, как по щекам текут горячие слезы. Я не пытаюсь их смахнуть.

— И... И где она? Эта... женщина?

— Здесь, в городке. Живет своей жизнью. Сын при ней. Я обеспечиваю их. И ты не будешь вмешиваться. Ты — жена адмирала. Твоя задача — держать марку. Улыбаться гостям. Вести дом. Остальное — не твоего ума дело. В закрытом городке об этом все знают, но делают вид, что не знают. Так принято. Поняла?

Его спокойствие, его цинизм сводят меня с ума. Вся боль, все унижения этих лет поднимаются комом в горле. И прежде чем я сама понимаю, что делаю, моя рука взлетает и со всей силы бьет его по лицу.

Звук пощечины оглушителен в тишине.

На щеке Сергея проявляется красный след от моих пальцев. Но выражение его лица не меняется. Только глаза становятся совсем пустыми, ледяными. Мертвыми.

Он медленно, слишком медленно, поворачивает голову ко мне. И тогда я вижу в них такую ярость, от которой кровь стынет в жилах.

— КАК ТЫ ПОСМЕЛА ПОДНЯТЬ НА МЕНЯ РУКУ? — его рык сотрясает стены. Он хватает меня за плечи так, что мне больно. Его пальцы впиваются в мою кожу сквозь ткань платья. — КТО ТЫ ТАКАЯ, ЧТОБЫ МНЕ ВОЗРАЖАТЬ? Я ТЕБЯ ИЗ ГРЯЗИ ВЫТАЩИЛ! Я ТЕБЕ ВСЕ ДАЛ!

Сергей стремительно пересекает комнату, распахивает дверь в спальню, подходит к шкафу и с размаху выбрасывает на пол все мои платья, кофточки, юбки. Потом хватает мою шкатулку с украшениями — скромные вещи, большинство подарки от него, — и высыпает ее содержимое поверх одежды. Бусы, серьги, кольца рассыпаются по полу с мелодичным, издевательским звоном.

— Ты зажралась, жена адмирала! — он стоит над этой кучей моего разбитого мира, его грудь тяжело вздымается. — Забыла, кто ты! Забыла, в каких дырявых сапогах и дешевом пальто ко мне пришла! Забыла свою деревянную халупу на окраине!

Он наклоняется, хватает с пола мои зимние сапоги, те самые, теплые и практичные, которые я купила специально для севера, и швыряет их мне в ноги.

— А ну, надевай! Быстро! И пальто тоже! Пойдем, я напомню тебе, кто ты есть на самом деле! Напомню, кем бы ты была, если бы не я!

Глава 3

Сергей ведет меня к служебной машине темно-серого цвета. Открывает заднюю дверь не как для жены, а как для арестанта.

— Садись.

Я втискиваюсь на холодное сиденье. Он хлопает дверью, садится за руль, заводит двигатель. Машина резко трогается с места, подбрасывая меня. Я смотрю в боковое окно на проплывающие мимо темные силуэты домов. Огней в окнах почти нет. Городок засыпает рано.

Мы едем не по центру, а куда-то на окраину. Дорога становится хуже, асфальт сменяется укатанным снегом. Фары выхватывают из темноты покосившиеся заборы, сараи, бельевые веревки с замерзшим бельем. Это уже не офицерская часть городка, а какая-то старая, почти деревенская его часть.

Машина резко останавливается. Сергей выходит, делает несколько шагов вперед и поворачивается ко мне. Его лицо в свете луны кажется высеченным из льда.

— Выходи.

Я медленно открываю дверь, ступаю на жесткий снег. Перед нами — небольшой деревянный дом, типичная северная изба, но ухоженная. С резными наличниками, с трубой, из которой валит густой дым. В окнах теплится желтый свет. Занавески не задернуты.

— Подойди ближе, — говорит Сергей, и в его голосе звучит странная, почти торжествующая нотка.

Я делаю несколько шагов. Мне не хочется подходить, но ноги двигаются сами. Я заглядываю в окно.

И замираю.

В кухне, за столом, стоит молодая женщина. Лет двадцати пяти, не больше. Длинные светлые волосы заплетены в толстую косу. Миловидное круглое лицо, большие глаза. Она что-то мешает в большой миске, видно, тесто. На столе уже стоят несколько пирогов, румяных, с аппетитной корочкой. Дом полон уюта, тепла, какого-то простого, непритязательного счастья, которого не было никогда в наших стерильных, идеальных квартирах.

А потом я вижу мальчика. Он сидит на полу у печки, что-то собирает из конструктора. Темноволосый, с серьезным лицом. И с такими знакомыми, до боли знакомыми чертами. Высокий лоб. Разрез глаз. Упрямый подбородок. Это маленькая, шестилетняя копия Сергея. Копия, которой у меня никогда не будет.

Мир переворачивается. Ноги подкашиваются. Я хватаюсь за холодный деревянный подоконник, чтобы не упасть.

— Вот мое будущее, Тамара, — говорит за моей спиной спокойный, мерный голос. — Полноценное. С наследником. С женщиной, которая не ноет о врачах и процедурах, а просто печет пироги и растит сына.

Я отрываюсь от окна и поворачиваюсь к нему. Вижу его лицо — не каменное уже, а оживленное. В его глазах, смотрящих на окно, светится то, чего я никогда не видела, когда он смотрел на меня. Гордость. Признание. Спокойная уверенность.

— Если будешь подчиняться, если примешь правила игры, у нас тоже еще могут быть дети, — продолжает он, и его слова падают на меня как удары плетью. — Я никого из вас не забуду. Всех обеспечу поровну. Квартира здесь — тебе. Этот дом — им. Деньги поделю. Можно жить и не пересекаться. В закрытом городке все устроено.

Вся моя молодость, все десять лет ожидания, надежд, унизительных походов по врачам, одиноких ночей — все это поднимается во мне такой волной ярости и боли, что я, кажется, могу задохнуться. Я вырываю свою руку из его хватки, которую даже не почувствовала.

— Как ты мог? — мой голос срывается на хриплый шепот. — Как ты мог, Сергей? Я отдала тебе все! Всю свою молодость! Всю себя! Я верила в тебя! Я ждала! А ты... все эти годы... у тебя была эта... эта девка и ребенок!

— Не повышай на меня голос, — его лицо снова становится каменным. — И не смей так о ней говорить.

— А как о ней говорить? Как о шлюхе, что спит с чужим мужем? Я расскажу всем! Всем в Москве! Твоим начальникам! Про твою нечестность! Про твой позор! Я подам на развод! И заберу половину всего! Ты думаешь, твои погоны защитят тебя? От измены? От двойной жизни?

Он смотрит на меня с таким холодным презрением, что мне становится физически плохо.

— Все и так знают, Тамара. Все здесь, в городке. И в Москве тоже многие в курсе. Одна ты сидела в своей квартире, как в скорлупе, и ждала меня, верного мужа. Строила планы. Верила в чудо. Ты сама не хотела видеть правду.

— Правду? Что я не могу родить? Так это же не только моя проблема! Врачи говорили, что нужно обследовать и тебя тоже, но ты ведь ни разу не пошел!

— У меня есть сын, — отрезает он ледяным тоном. — Со мной все в порядке. Значит, проблема в тебе. И раз ты не хочешь принимать ситуацию по-хорошему... будет по-плохому.

Он делает шаг ко мне. Я отступаю, спотыкаюсь о сугроб.

— Я лучше сдохну, — говорю я, и понимаю, что это чистая правда. — Лучше умру, чем вернусь в этот городок, где за каждой спиной будут шептаться: «Смотри, это жена Ланцова, того, у кого на стороне сын растет». Лучше смерть, чем эта насмешка. Чем твоя жалость.