– Ладно, – сказала она, сбрасывая рюкзак. – Давай попробуем. Но если он попадёт мне в голову, я засуду.
3. Полёт.
Они стояли посреди поляны, как два подростка. Олег показывал хват.
– Вот так, кажется. Угол должен быть.
– Ты не знаешь, – констатировала Анна.
– Конечно не знаю! Я же ни разу не кидал!
Они смеялись. Смех был нервным, сбивающим дыхание.
Первый бросок. Бумеранг шлёпнулся в землю в пяти метрах. Второй – закрутился волчком и упал. Третий – едва не зацепил сосну.
– Дай я, – вдруг сказала Анна.
Олег удивлённо передал. Она взвесила его в руке, что-то оценивая. Потом встала в странную, раскрепощённую позу.
– Ты… умеешь? – спросил он.
– Нет. Но я чувствую его баланс. Он же деревянный, живой. Почти.
Она замахнулась и плавно, с неожиданной силой, метнула бумеранг. Он взмыл вверх, описал широкую, красивую дугу, и… застрял в ветвях той самой сосны, что росла рядом с пнём.
Они задрали головы. Бумеранг болтался высоко, недосягаемо.
– Ну вот, – с обречённым смехом сказала Анна. – Прекрасная метафора. Застрял между небом и землёй. Как и мы.
– Стой, – Олег уже карабкался на сосну. Несмотря на возраст и куртку, он ловко ухватился за нижние сучья.
– Ты куда?! Слезай, сломаешь шею!
– Я тогда не долез! – крикнул он сверху, уже подтягиваясь. – На дерево за мячом! Помнишь? Я тоже струсил! Всю жизнь струсил!
Он говорил не ей. Он говорил самому себе. Тому мальчишке. Анна замерла внизу, сердце колотилось где-то в горле. Она видела, как он, ругаясь, карабкается выше, как ветки хлещут его по лицу. Наконец, он дотянулся, сорвал бумеранг, сунул за пазуху и начал спускаться. Спускался он тяжело, дыша на разрыв.
Когда он спрыгнул на землю, куртка была в смоле, на щеке – царапина. Он вытащил бумеранг и торжественно протянул ей.
– Вот. Добыл.
Она взяла. Дерево было тёплым от его тела.
– Идиот, – сказала она беззлобно. – Совершенный идиот.
– Да, – согласился он, вытирая пот со лба. – Но теперь я хотя бы попробовал.
Он смотрел на неё, и в его глазах не было прошлого. Было настоящее. Живое, сложное, неудобное. Царапина на его щеке медленно выступала кровью.
– У тебя… кровь, – сказала Анна и, не думая, достала из кармана чистый бумажный платок (у художника они всегда есть). Поднесла к его лицу, но не вытерла, а замерла.
Олег не отстранился. Он смотрел ей в глаза. Так близко они не стояли никогда. Ни тогда, ни сейчас.
– Анна, – сказал он тихо. – Я не знаю, что дальше. Не знаю, есть ли у тебя семья, муж, кошки. Не знаю ничего. Но я знаю, что если я сейчас повернусь и уйду, я снова буду бродить по этой поляне в своей голове. Только пня уже не будет. Будешь ты.
Она опустила руку с платком, но не отошла.
– У меня есть кошки. Две. Мужа нет. Выставка в четверг – это правда.
– А у меня совещание в среду, – сказал он. – Но его можно перенести.
Он взял бумеранг из её ослабевшей руки и снова положил на пень. Уже не как границу. Как общий артефакт.
– Мы не можем вернуться в лагерь, – сказал он. – Но мы можем… построить что-то здесь. На этом месте. Не из воспоминаний. Из того, что есть. Из царапин, смолы на куртке и двух кошек.
– Это звучит как очень плохой план, – сказала Анна, и губы её дрогнули в подобии улыбки.
– Ужасный, – согласился Олег. – Но это план действия. А не бегства.
Он протянул руку. Не для рукопожатия. Просто – протянул ладонь. Анна посмотрела на неё. На шрам в форме «Г». На твёрдые, испачканные землёй пальцы. Она вздохнула, сдаваясь. Сдаваясь не прошлому, а настоящему, которое оказалось куда страшнее и реальнее любой ностальгии.
Она положила свою руку в его. Ладонь была прохладной.
– Ладно, – сказала она. – Но сначала я тебе эту царапину обработаю. А то занесёшь какую-нибудь древнюю лагерную инфекцию.
Они пошли к её машине, оставив бумеранг лежать на пне-троне. Он больше не был нужен. Свою работу – работу маяка, пробившего толщу лет, – он выполнил. Теперь начиналось что-то другое. Медленное, неловкое, без гарантий. Как первый, наконец-то совершённый, бросок.
Хранитель тишины
Настройка
Каждый день в 17:30 Марк включал настройку.
Его рука, покрытая коричневыми пятнами возраста, не дрожала, когда он вводил пароль в панель на стене гостиной. «Пароль – день нашей свадьбы, милый. Никогда не забудешь», – говорил она когда-то. Он не забыл.
На экране возникало меню. Не голограмма – они не могли себе этого позволить. Простой интерфейс в стиле ретро, который она сама когда-то и нарисовала: уютные, теплые иконки. Он выбирал «Алиса. Вечер».
С потолка мягко спускался проекционный луч. В воздухе замерцали пылинки, и посреди комнаты, в луче закатного света из несуществующего окна, возникла она. Алиса. В её любимом синем платье в горошек, с едва заметной сединой у висков, какой она была за пять лет до… до всего.
– Маркусик, ты опять забыл полить орхидею? – сказала она, и её голос был идеальной копией: лёгкая хрипотца после сорока, тёплые, округлые интонации. Искусственный интеллект высшего класса, «Вечный Спутник». Они копили на него десять лет, пока она была жива. Купили за три месяца до диагноза. «Чтобы остаться с тобой, если что…», – сказала она тогда, и он зажал ей рот, не желая слышать даже шуток о конце.
– Полил, – буркнул он, подходя к проекции. Он не мог её коснуться. Рука проходила насквозь, оставляя лишь статичное покалывание на коже. Но он чувствовал тепло. Мозг сам додумывал.
– А суп? Ты поел? – её цифровые глаза смотрели с искренним беспокойством. Алгоритм анализировал его позу, микровыражения, тон голоса. И подстраивался.
– Сейчас приготовлю.
– Марк, – голос стал мягче, заботливее. – Ты же обещал. Заботиться о себе.
Он отвернулся, чтобы она не «увидела» дрожь в его губах. Это была их рутина. Каждый вечер. Он рассказывал ей про день, про новости, про то, что звонила дочь из-за границы. Алиса-проекция кивала, смеялась, давала советы, которые настоящая Алиса давала бы наверняка. Она была безупречна. И в этом была бездонная, леденящая пустота.
Голос из прошлого
Однажды, разбирая старый жесткий диск с резервными копиями (настоящая Алиса была параноидально помешана на бэкапах), Марк наткнулся на файл без даты. Просто «ДляМарка.экзе».
Он запустил. На экране возникло видео. Настоящая, живая Алиса. Не такая, как в проекции. Без синего платья. В помятой футболке, с простыней на больничной койке. Она была жутко худа, с синяками под глазами, но в этих глазах горел знакомый, острый огонёк.
«Привет, старина, – хрипло сказала она в камеру. – Если ты это смотришь, значит, настройки «Спутника» тебя уже достали. Или ты просто заскучал по настоящему мне. По ворчунье».
Марк замер, стиснув кулаки так, что кости хрустнули.
«Я тут лежу и думаю, – продолжала она, поправляя капельницу. – Они записали мой голос, мои привычки, мою мимику. Они сделали идеальную жену-призрак. Которая никогда не будет спорить до хрипоты из-за политики. Не будет ворчать, что ты носки не туда кидаешь. Не будет… молчать целый день, потому что обиделась на какую-то ерунду. Не будет настоящей».
