Блондинка для дракона - Соколова Надежда

Глава 4

Я вышла из спальни с чувством, будто только что выиграла в лотерею, купив билет за последние копейки. Шаг — и мои ноги, облачённые в мягкие кожаные туфельки с вышивкой серебряной нитью, ступили на мраморный пол, отполированный до зеркального блеска. Гулко, с достоинством. Не то что в моей земной прихожей, где кафель трещал и жалобился при каждом моём движении.

Коридор, в который я попала, был шириной с мою всю квартиру вместе с кухней и туалетом. Своды уходили ввысь, теряясь в резных розетках, с которых свисали тяжёлые хрустальные люстры — каждая размером с доброго дракона, и в каждой горели свечи, но не простые, а магические: их пламя переливалось от золотого к синему, от синего к изумрудному, создавая праздничную рябь на стенах. Стены же были обиты тканью цвета бордового бархата, и на них висели портреты предков — серьёзные бородатые мужи в камзолах, дамы в пышных платьях с декольте, некоторые даже улыбались. Причём одна из них, пожилая графиня с родинкой на щеке, подмигнула мне, когда я проходила мимо. Я застыла, обернулась, но портрет уже снова был неподвижен.

— Ну, всё, — сказала я себе шёпотом, — я официально сошла с ума. Но ума-то теперь больше, да, — и похлопала себя по виску. Приятно, когда в виске нет седины.

Дальше шли двери. Много дверей. Высокие, дубовые, с бронзовыми ручками в форме львиных голов, которые, кажется, шевелили гривами, когда я проходила мимо. Я попробовала открыть одну — заперто. Другую — тоже. На третьей меня встретил лакей, застывший у входа, как статуя. Он был невысоким, пухлым, облачённым в ливрею с золотыми пуговицами, и при моём приближении поклонился низко, почти до пола, но без того подобострастного страха, которым меня пугали в старых фильмах.

— Ваша светлость, вы ищете что-то? — спросил он мягко, с лёгкой улыбкой.

Я чуть не ляпнула: «Света, ты?» — но вовремя прикусила язык. Слуга был мужского пола, но выглядел таким же добрым и безобидным, как наша бухгалтерша.

— Нет-нет, — я взмахнула рукой (как красиво! пальцы тонкие, жесты изящные), — я просто решила прогуляться. Осмотреться. Тут всё такое… большое. И блестящее.

Слуга понимающе кивнул:

— Как скажете, госпожа. Если будет нужна помощь — позовите, мы всегда рядом. — И он куда-то бесшумно исчез, словно растворился в воздухе. Умеют же тут.

Я двинулась дальше. Коридоры петляли, лестницы спирально закручивались вверх и вниз, и в каждом новом зале было что-то диковинное: то фонтан в виде золотой рыбки, бьющей струёй прямо в потолок, где вода превращалась в радужное облако; то гобелен, на котором были вытканы сражения с великанами, и в некоторых местах нити двигались, изображая движение войск. Я застряла у этого гобелена на добрых пять минут, пока не поймала себя на том, что пытаюсь разглядеть в толпе воинов знакомое лицо. «Анна, соберись, ты в магическом мире, а не в кинотеатре», — одёрнула я себя.

Но дух захватывало. Всё здесь кричало о богатстве, власти и, чёрт возьми, о вкусе. В углах стояли вазы с букетами — такие же, как в моём сне, ластения розоватая, только теперь я могла их понюхать. Я наклонилась к одному цветку, похожему на огромную фиолетовую лилию, но с шипами, и вдохнула аромат. Он пах мятой, шоколадом и немного клубникой. Обалдеть.

В конце коридора я увидела двустворчатую дверь, распахнутую настежь, и за ней — яркий свет и зелень. Сад. Я почти побежала, но вспомнила, что я теперь аристократка, и замедлилась, стараясь идти с горделивой плавностью. Не знаю, что у меня там вышло — похоже, я напоминала цаплю, которая впервые вышла на лёд, но вокруг никого не было, так что плевать.

Я ступила на каменную террасу, и передо мной открылось чудо. Это был не сад — это был райский уголок, расписанный безумным художником-флористом. Дорожки из розового мрамора вились между клумб, на которых росли цветы невиданных расцветок: алые, но с синими прожилками; жёлтые, как солнечные зайчики, но с зелёными крапинками; чёрные, как ночь, но с серебряной пыльцой на лепестках. Некоторые растения поднимались выше моего роста, их стебли были покрыты перламутровыми чешуйками, и они мелодично звенели при дуновении ветра, издавая звук, похожий на арфу.

Я присела на корточки (и подол моей роскошной сорочки сразу же испачкался травой — ну и чёрт с ним, в конце концов, у меня тут, наверное, сотня горничных) и принялась разглядывать один из цветков. Он был похож на наш земной пион, только величиной с мою голову, и при приближении его лепестки слегка шевелились, словно он тянулся ко мне. Я коснулась его пальцем — он был бархатным и тёплым, как живое существо.

— Привет, — шепнула я ему. — Ты кто? Такого в моем супераркете не продают.

Цветок, конечно, не ответил, но зато рядом с ним зажужжало нечто похожее на пчелу, но размером с мой кулак, и с прозрачными крыльями, переливающимися всеми цветами радуги. Жужжало оно мелодично, как камертон. Я отпрянула, но оно безобидно пролетело мимо и уселось на соседний бутон, который тут же раскрылся шире, словно в знак приветствия.

— Господи, тут даже букашки вежливые, — выдохнула я.

Дальше я увидела небольшой пруд с кувшинками. Кувшинки были не обычные, а светящиеся изнутри, как маленькие фонарики, и под водой плавали рыбки с золотыми плавниками, которые выстраивались в хороводы, когда я подходила ближе. Вокруг росли кусты, усыпанные ягодами, похожими на рубины, и от них исходил сладкий запах карамели.

Я бродила по дорожкам, трогала цветы, вдыхала ароматы, и в какой-то момент меня накрыла волна такого детского восторга, что я подпрыгнула и засмеялась в голос — звонко, по-девчоночьи. В ответ из кустов донеслось пение — не птичье, а скорее женское, но без слов, просто красивая мелодия. Я завертела головой, пытаясь найти источник, но никого не увидела. Потом заметила, что поют сами цветы — некоторые из них издавали тихие, вибрирующие звуки, когда я проходила мимо.

— Это ж надо, — сказала я, останавливаясь у огромного куста с лиловыми колокольчиками, которые звенели как маленькие цимбалы. — У нас дома фикус в горшке загибается, сколько я его ни поливай, а тут целые оркестры из растений. Несправедливо, блин.

Я сорвала один колокольчик, просто чтобы проверить, и он перестал звенеть, но зато на его месте тут же вырос новый. Магия. Настоящая, живая магия.

Я шла по саду всё дальше, и он, казалось, не кончался. За каждым поворотом открывалась новая беседка, увитая плющом, или фонтан с мраморной нимфой, которая лила воду из кувшина, и вода на лету застывала в виде бабочек, а потом сразу же испарялась. Я чувствовала, как ветер играет с моими золотыми локонами, как солнце припекает плечи, оставляя на коже лёгкое тепло, и думала: «Вот зачем я мучилась тридцать два года на Земле? Вот зачем мне Петр Сергеевич, его отчёты и этот дурацкий Максим? Здесь — жизнь. Настоящая, яркая, с цветами-музыкантами и пчёлами-дирижёрами».

В какой-то момент я заметила, что дорожка привела меня к маленькому круглому газону, посреди которого стояла каменная скамья, увитая плющом, с которого свисали гроздья белых цветов, похожих на крошечные звёздочки. Я села на скамью, откинулась на спинку и закрыла глаза. Вокруг было тихо, если не считать лёгкого звона растений и журчания воды где-то поблизости. Пахло мёдом, розами и ещё чем-то неуловимым — может быть, магией.

Я открыла глаза и посмотрела на свои руки — тонкие, белые, с длинными пальцами, унизанные серебряными колечками.

«Это я, — подумала я снова. — Это моё тело. Мой мир. Хотя бы на эту ночь, хотя бы на этот сон».

Я просидела так минут десять, просто наслаждаясь тишиной, солнцем и тем фактом, что мне не нужно никуда бежать, ничего не сдавать и никому не улыбаться через силу. Потом встала, отряхнула сорочку, которую уже не жалко было испачкать, и решила, что пора возвращаться в замок — всё-таки неизвестно, сколько продлится это приключение, и я хотела посмотреть на дворец ещё, но уже с другой стороны.

Но по пути обратно я снова задержалась у куста ластении розоватой — того самого, за которым пряталась в своём сне. Теперь он стоял передо мной во всей своей красе: высокий, с листьями, напоминающими папоротник, и с крупными розовыми бутонами, которые источали густой, пьянящий аромат. Я провела рукой по его ветке, и он будто бы прогнулся под моей ладонью, как кот, который просит, чтобы его погладили.