Что-то на французском - Грачева Татьяна Александровна

В последний раз Данил тут был в шестилетнем возрасте, так же накануне первого сентября. Тогда у него ещё не было папы, только мама и бабушка. Воспоминания того периода походили на мутный сон, но этот дом чётко отпечатался на подкорке, видимо, сыграла роль эмоциональная память. Испуг — сильнейший якорь. А он тогда здорово перепугался. Мама привезла его в Новороссийск вроде за обновками к школе. Он тогда впервые увидел своего отца, но ещё не знал, кто этот носатый, смешливый дядька. Они гуляли по городу, а потом он заблудился.

Когда он жил в Васильевке, Новороссийск представлялся ему далёкой страной, чуть ли не заграницей. Одно время мальчиком он думал, что это и есть столица России, та самая Москва, и ничего, что местные называют её Новороссийском. Подумаешь, два названия. Вон Питер бабушка тоже всё время называла Ленинградом. Ничего более масштабного и далёкого, чем Новороссийск, он не представлял. Неудивительно, что потерялся, засмотрелся, раззявил рот и свернул не туда.

Именно в этом старом доме его нашла мама, обидно отругала и отлупила по заднице, на отца наорала, не стесняясь прохожих. Потом долго припоминала Данилу его ротозейство и безалаберность, два года отводила в школу за ручку и сдавала учительнице. А с третьего класса он стал ходить на уроки с Сашкой. Та взяла над ним шефство, назначила лучшим другом и объявила это его маме. Смелая была девчонка, удивительная. Жаль, жизнь их развела.

Пройдя вдоль стены, Данил наткнулся на цветущий куст голубой гортензии. Не самый популярный для Новороссийска цветок, чаще встречающийся в виде искусственных веток или в составе букетов в магазинах, но точно не на клумбах. Сразу за кустом Данил нашёл ещё одну дверь, в этот раз не заколоченную, и толкнул её. В воздух взметнулась серая пыль, дышать стало тяжело, будто из воздуха пропал кислород. Данил закашлялся и уткнулся носом в изгиб согнутой руки. Дождался, когда взвесь осядет на землю, и сделал ещё один шаг. Зажмурился и неглубоко вдохнул. Сквозь прикрытые веки сочился яркий свет, точно не сумеречный, послышался шелест листьев, кудахтанье кур и приближающийся собачий лай.

Данил потряс головой и распахнул глаза. Серые облупившиеся стены исчезли, он сидел на деревянном крыльце дома в Васильевке, впереди расстилался огород с проклюнувшимся луком и петрушкой. По-весеннему остро пахло влажной землёй, цветущими деревьями и свежестью. Из-за сарая выскочил чёрно-белый пёс с вислыми ушами. Кинулся к Данилу, чуть ли не повалил на ступеньки и принялся лизать лицо и руки. Рафаэль! Раф! Его первый пёс, названный в честь одного из черепашек-ниндзя… Правда, Рафа сбила машина лет двадцать назад. Как же так? Откуда? Почему?

Он обнял пса, поцеловал в лоб и затих. За спиной раздались шаги:

— Ты чего без куртки? Застудишься и снова в больницу загремишь. На вот, накинь.

Данил обернулся и поймал на лету меховую подкладку из старой зимней куртки, больше похожую на жилетку. Мама надевала её, когда выходила покормить кур или замкнуть на ночь калитку. Мама развернулась и ушла в дом.

Мама… вроде мама, но другая, молодая. Он снова перевёл взгляд на пса, озадаченно осмотрел двор. Совершенно точно это его родной дом в Васильевке, но в то же время всё здесь было немного не так. Уличный кран подпирала большая ржавая бочка, в детстве он в ней купался вместе с лягушками. Бочку давно сдали на металлолом. За рядами петрушки обильно цвели персики, помёрзшие в 2002 году. Калитка и забор сверкали свежей глянцевой лазурью. Голубой цвет давно скрылся под пятью слоями краски. И всё же это был его дом. Дом из прошлого.

Он только успел подумать, что его собственные руки, скользящие по шерсти собаки, слишком детские, с обгрызенными ногтями, как галлюцинация оглушительно схлопнулась, и он снова очутился в пыльной комнате без стёкол. В ушах тонко звенело, перед глазами мелькали чёрные мушки — предвестники обморока, кислород вернулся, но Данил всё равно дышал тяжело и неглубоко, будто долго бежал в гору и наконец достиг вершины. Никак не мог успокоить пульс и жадно глотал воздух. Что он сейчас видел? Точнее, где побывал? Галлюцинация затронула не только зрение, он был там весь, всеми органами чувств ощущал, что сидит ранней весной на крыльце, с собакой, которой давно нет в живых.

Именно в этом старом доме случилось нечто похожее в тот день, когда он потерялся, но раньше Данил считал это причудой памяти. Честно говоря, это было жутко: он не мог нормально двигаться, еле стоял, ощущал себя маленьким и беспомощным, вообще не смог понять, что происходит, а мама и бабушка трепали за щёки и сюсюкали, как с малышом. Наверное, если бы сейчас не повторилась подобная галлюцинация, он бы и не вспомнил про тот случай. И всё-таки это было жутко тогда, и не менее жутко сейчас.

Он провалился в прошлое, словно в яму. А в том, что это было его прошлое, он не сомневался: в одиннадцать лет на весенних каникулах Данил умудрился заболеть бронхитом и, вместо того чтобы гонять с Сашкой на велосипедах, провалялся с температурой две недели, одну из них — в больнице. Очухавшись после болезни, вышел на улицу, словно затворник из темницы, прокручивая в голове строки: «Вскормлённый в неволе орёл молодой». Именно в этом дне он сейчас побывал.

Данил обошёл дом, переступая через хлам, кирпичи и поломанную мебель. Пыльная взвесь никуда не исчезла, но головокружение больше не повторилось. Пульс постепенно утих, в животе перекатывался ком эмоций, больше всего похожих на сожаление и глухую тоску. Подобное, только не так остро, он испытывал каждый раз, когда уезжал из Васильевки в Новороссийск, а мама и бабушка провожали его, стоя у калитки. Обе махали, улыбались и не уходили, пока машина не поворачивала на другую улицу.

Выбравшись из здания, он оглянулся. Над заколоченной дверью висела табличка. Полустёртая надпись гласила, что дом подлежит сносу в мае следующего года. Странно, что эту развалюху не снесли раньше. Место неплохое, от центра недалеко, правда, пятиэтажки плотно обступили этот дом и скрыли от случайных прохожих. Данил сфотографировал табличку и, подсвечивая дорогу фонариком на телефоне, выбрался на тротуар. Мутная тоска сформировалась в твёрдое убеждение: нужно навестить родных в Васильевке. Маме и бабушке пора обновить стрижки и показать им новую причёску Ильяса.

Глава 2. Великий план Ильяса

Ильяс терпеть не мог «день ног». Во-первых, в джинсах их не видно, а во-вторых, от нагрузки у него кружилась голова, пару раз доходило до обморока. Вот руки и спина — другое дело. На физкультуре в футболке сразу видно, кто булочки с газировкой лопает, а кто протеиновые батончики и куриные грудки.

Папа опоздал и сейчас разминался на беговой дорожке, Ильяс не бездельничал в одиночестве и уже заканчивал третий подход на платформе. Этот же тренажёр заняла группа новеньких посетительниц. В итоге они чередовали упражнения. Чтобы не тратить время зря, пока они жали платформу, он качал пресс на коврике рядом. Потом они менялись, но время отдыха новенькие ничем не занимали, просто болтали.

Судя по всему, они приходились друг другу мамой и дочкой. Женщина явно пришла впервые, не только в «Титан», а вообще в тренажёрку. Она стеснялась, всё время уточняла у тренера технику: как держать, как дышать, как сидеть. А вот её дочка, ровесница Ильяса, производила впечатление опытной, да и выглядела как спортсменка, причём в зеркало на себя практически не смотрела, значит, привыкла к собственному мускулистому отражению. Она платформу жала с весом на десять килограммов больше, чем он. Правда, понять, чем именно она занимается, он пока не смог. Не пловчиха и не гимнастка, у тех плечи и спина, как капюшон кобры, а у неё — нет, но при этом ноги и пресс — сплошные мышцы. Даже слишком рельефные. Ещё и стрижка короткая. Пацанка какая-то. И всё же, чем она занимается? Может, как Риша, волейболистка?

Вспомнив об однокласснице, Ильяс чуть не взвыл. Сегодня у доски он опозорился. Русичка не отличалась хорошим чувством юмора, но любила шутить, вот и нынче утром решила выгулять своё остроумие: «Эх ты, Лазарев, как планируешь сдавать ЕГЭ, если не помнишь правило? Может, перекись у тебя не только волосы зацепила, но и память выжгла?» Одноклассники заржали и принялись сыпать шуточками. Риша даже не улыбалась, смотрела пристально и задумчиво. Он поймал её взгляд, снисходительно-жалеющий. Лучше бы она смеялась как все. Унизительная жалость. Не такого отношения он добивался. А ещё этот новенький! Чтоб он провалился!