Бывшие. Опять ты! - Градцева Анастасия

— Привет, зайка, — говорю я.

— Как ты долетела? Нормально устроились?

— Да, все хорошо. Я тут… — колеблюсь, но все же признаюсь: — Я тут папу твоего встретила.

— Да ты что? — весело удивляется дочь. — Ничего себе. С Мариной?

— С какой еще Мариной? — напрягаюсь я.

— Марина — это папина… — Лиза задумывается. — Ну девушка, наверное.

Девушка? То есть, она молодая? Они с Сафоновым вместе? И давно? Они живут вдвоем или просто встречаются?

Моя голова буквально взрывается вопросами.

Но я сама себя останавливаю и напоминаю: мне нет дела до личной жизни моего бывшего мужа. Мы давно уже чужие друг другу люди.

— Я не видела никакой Марины, — говорю я максимально отстраненным тоном.

— Ну тогда забей, — легкомысленно отмахивается Лиза. — Он, наверное, один поехал.

Один.

Или она его ждала в номере.

Или рассекала в это время снег на склоне — красивая и изящная.

Марина…

Неприятное имя какое-то.

Не мог кого-то поприличнее найти?

— Лиз, а почему ты не говорила, что папа тебя тоже звал кататься? — спрашиваю я.

— А зачем? — удивляется дочь. — Я же все равно не поехала. Это он тебе сказал, да? Вы что, наконец-то начали разговаривать друг с другом?

— Так. Перекинулись парой фраз.

Я почему-то не хочу говорить Лизе, что нам с Сафоновым теперь придется работать вместе. Непонятно, как она это воспримет.

Когда мы разводились, Лиза переживала это очень тяжело, но никогда не говорила обычных для ребенка в такой ситуации фраз: «хочу, чтобы вы с папой снова были вместе», «хочу, чтобы мы опять были одной семьей».

Наоборот, в самую первую неделю, когда Сафонов съехал наконец на другую квартиру, Лиза пришла меня обнять перед сном и тихо сказала:

— Так лучше.

— Что лучше? — спросила я бессмысленно.

— Лучше, чем когда вы с папой все время ругались.

Я чудом не разревелась. Обняла ее крепко и так же тихо сказала:

— Да, зайка. Так и правда лучше.

Ревела я уже потом, когда Лиза уснула. И в этот день, и на следующий день, и еще месяц точно.

Наверное, дочка это замечала. Может, поэтому первый год она с Сафоновым общалась очень неохотно.

Но потом и я успокоилась, и ее подростковый кризис прошел — в общем, все стало легче. Сафонов тоже не сидел без дела: он активно интересовался ее школьными делами, ее увлечениями, и дочка оттаяла. Они стали ближе, стали чаще созваниваться. С папой Лиза проводила выходные, часто уезжала к нему на каникулы, он возил ее в Турцию и в Испанию, а на окончание школы подарил маленькую квартиру-студию.

Сафонов — хороший отец. Это факт.

Но еще один факт, что таким хорошим он стал только после развода. До этого дочь была исключительно на мне, а его делом было зарабатывать деньги и подниматься по карьерной лестнице.

Еще одна причина, почему у нас все поломалось.

— Мам?

— Да, прости, — спохватываюсь я. — Что ты сказала?

— Неважно, — обиженно бурчит Лиза. — Ты меня все равно не слушаешь.

— Я просто устала, зайка. После перелета всегда такое чувство, что ты как вареный.

— У меня нет такого чувства, — возражает Лиза. — Мы когда в Испанию летали, я в этот же день на море пошла и купалась.

— Ну значит, дело просто в возрасте, — усмехаюсь я.

— То есть, когда ты была как я, тебе тоже было легко летать? — с сомнением спрашивает дочь.

Я едва не фыркаю в голос.

«Милая! — хочется мне сказать. — Когда я была, как ты, мне было не до полетов. Я обнаружила на своем тесте две полоски, и нам, вместе с твоим папой, пришлось немало потрудиться, чтобы эти две полоски потом могли летать в Испанию, Турцию, к черту на кулички и вообще жить свою лучшую жизнь».

— Зайка, — говорю я вместо ответа, — я уже не очень помню. Ты лучше скажи, как ты. Тебе там не грустно одной?

— Мам, ну я же не одна.

— А с кем?

— С подружкой, — быстро говорит Лиза. Подозрительно быстро. — Из группы.

— Ладно, — с некоторым сомнением соглашаюсь я, а сама думаю, что надо бы посмотреть на эту «подружку».

А то у меня когда-то тоже была такая «подружка из группы» — а потом пришлось свадьбу играть и уходить в академ. Такого своей дочке я точно не пожелаю.

Мы прощаемся с Лизой, и я пишу Андрею, что у меня разболелась голова и что пойду пораньше спать.

Он мне ничего не отвечает, но уже через несколько минут стучится в мой номер.

— Что? — недовольно спрашиваю я, открыв дверь.

— Если мы хотим с утра кататься, надо сейчас в прокат успеть, — говорит Андрей бодро. — Он с восьми работает, а в восемь мы хотели уже на горе быть.

Мыхотели?!

— Это слишком рано, — твердо сообщаю я.

Андрей тяжело вздыхает.

— В восемь тридцать, — говорит он с таким видом, как будто идет на гигантские уступки. — Но не позже. А то знаешь, какие очереди будут на подъемник?

Я не знаю и знать не хочу, но почему-то думаю о том, что Сафонов же что-то нашел в этих катаниях с горок. Вдруг и мне понравится?

— Ладно, — неохотно соглашаюсь я. — Пошли в прокат.

В прокате молодой улыбчивый пацан лет двадцати спрашивает:

— Лыжи или сноуборд?

Смотрит он при этом на Андрея.

— У меня есть своя доска, — небрежно поясняет Андрей. — Нам бы для… дамы что-то подобрать.

Слово «дама» меня раздражает.

Оно тут вообще не к месту.

Пацан нахально мерит меня взглядом и заявляет:

— Ну, те, кто в возрасте, у нас обычно лыжи берут.

В возрасте?!

Ах ты мелкий засранец.

Да я в первенстве университета по спортивному ориентированию участвовала! Ну да, не победила, и да, это было бог знает когда, но участвовала же!

— Мне сноуборд, — цежу я сквозь зубы.

— О, Катя! — бурно радуется Андрей. — Ты решила встать на доску! Кайф.

Решила, ага.

И помоги мне Господь как-то пережить теперь это решение.

Глава 5.

— Вот! — бодро говорит Андрей, пристегивая последнее крепление и выпрямляясь. — Смотри, и совсем несложно, правда?

Теперь мои ботинки накрепко прицеплены к цветной доске. И я вместе с ними.

— Кажется, так когда-то в древности людей казнили, — задумчиво сообщаю я. — Привязывали им к ногам камень и сбрасывали в воду.

— При чем тут это? — не понимает он.

— Не при чем. Забей, — вздыхаю я.

— Самое главное, — важно рассказывает он, — не стоять прямо. Колени должны быть мягкие, как будто ты чуть-чуть присела. Под ноги не смотри, смотри вниз по склону. Хочешь остановиться, давишь на пятки. Хочешь поехать — переносишь вес вперед.

Я пытаюсь и тут же бесславно падаю в снег.

— Вот ты кстати правильно упала! — радостно говорит Андрей, помогая мне подняться. — На бок! А на копчик не надо падать, а то перелом может быть.

Перелом?!

Черт.

На такое я не подписывалась.

Кажется, все-таки стоило взять лыжи. На них я хотя бы в школе каталась.

Я встаю, пробую еще разок и снова падаю.

— Катя, соберись. Это несложно, — уже более раздраженно говорит Андрей. — Наклонись вперед — и все. Доска сама поедет.

— Не торопи меня, — огрызаюсь я.

Медленно переношу вес с пяток на носки и обратно. Кажется, принцип понятен.

Начинаю ехать вниз по склону — о-о-очень медленно и аккуратно. Как семидесятилетняя бабуля за рулем.

— Наконец-то! — радуется Андрей.

Какое-то время он едет рядом со мной, а потом показывает рукой вниз и кричит:

— Встретимся там.

— Почему?

— Я не могу так медленно ехать. Скучно!

И не успеваю я ничего ответить, как Андрей прибавляет скорость и какими-то лихими виражами начинает спускаться вниз.

Кажется, это называется «менять кант».

А может, я что-то путаю.

Вскоре я уже вижу только ярко-голубое пятно андреевской куртки, а мы со сноубордом продолжаем медленно и печально катиться вниз.

В целом это даже неплохо. Склон довольно пологий, снежок пушистый и красивый, а солнце бесстыдно яркое, как весной.