Просвет жизни - Ly Ailin

Она ненавидела Тома за то, что он задал этот вопрос. И ненавидела себя за то, что позволила себе расслабиться настолько, что этот вопрос смог причинить ей такую боль. Ей хотелось остаться в этой темноте навсегда.

Но на третьи сутки дождь за окном начал стихать.

Анна медленно подняла голову с коленей. Мышцы затекли, тело болело так, словно ее избили палками. Она посмотрела на свои убитые, грязные кроссовки, стоявшие в прихожей. Марафон. Она должна это сделать ради него. Она не имеет права сдаться.

Она заставила себя встать. На ватных ногах дошла до ванной, включила ледяную воду и долго стояла под струями, пытаясь смыть с себя остатки этого липкого кошмара. Выйдя, она взяла свой телефон, который двое суток пролежал на кухонном столе экраном вниз, и нажала кнопку включения.

На экране высветились десятки пропущенных сообщений. От мамы, от сестры. И сообщения от Тома.

Анна сделала глубокий вдох, собирая по кускам свою непробиваемую стальную броню, натянула ее на себя и нажала на кнопку видеовызова.

Глава 6. Фантомные боли и спасительный стук пульса

Пока Анна тонула в своем отчаянии под шум дождя, Том сходил с ума на другом конце света. Эти двое суток тишины выбили его из колеи настолько, что его безупречно выстроенная, контролируемая жизнь пошла трещинами.

Он гипнотизировал телефон. На совещаниях, во время кроссфита, за рулем — его взгляд каждые пять минут возвращался к темному экрану. Сообщения висели со статусом «не прочитано». Том физически ощущал ломку. Он вдруг осознал пугающую истину: его симпатия переросла в абсолютную, тяжелую зависимость. Зависимость от ее голоса с легким акцентом, от ее резких суждений, от того, как она заправляла прядь за ухо, когда готовила. Ему до одури не хватало простого понимания, что она там, на другой стороне океана, смотрит на то же небо, что и он.

На второй день молчания он не выдержал. Сидя в своем кабинете, Том открыл вкладку бронирования авиабилетов. Виза, которую он запросил у друга, уже была в процессе. Ему ничего не стоило купить билет в бизнес-класс, сесть в самолет и просто заявиться к ней на порог. Не для того, чтобы навязываться, а просто чтобы убедиться, что она дышит. Чтобы посмотреть ей в глаза и сказать, как сильно он сожалеет о своем идиотском вопросе.

Его палец завис над кнопкой «Оплатить». Но он не нажал.

Его остановило понимание. Глубокое, выстраданное понимание того, в каком аду она сейчас находится.

Том откинулся в кресле и закрыл лицо руками, проваливаясь в собственные воспоминания. Не так давно он пережил похожий кошмар — из жизни ушла его мать. Для Тома она была не просто родителем, она была его стержнем, самым родным и близким человеком во всем мире. Когда ее сердце остановилось, Том рухнул.

Он вспомнил те долгие, черные месяцы, когда не мог заставить себя встать с кровати. Как он сбрасывал звонки друзей, потому что слова сочувствия казались издевкой, обжигающей кислотой. Он ненавидел весь мир за то, что солнце продолжало вставать, в то время как его личное солнце погасло навсегда. Том собирал себя по кусочкам, шаг за шагом, день за днем, сидя в кабинетах психоаналитиков, заново учась дышать.

Он знал, что сейчас происходит с Анной. Любое вторжение, любая жалость или попытка «спасти» ее прямо сейчас только заставили бы ее закрыться еще сильнее. Ей нужно было переболеть этим приступом в одиночестве. И Тому оставалось только ждать, сцепив зубы от бессилия, и надеяться, что она найдет в себе силы вынырнуть.

К вечеру третьего дня он был абсолютно измотан. Он сидел в гостиной своей пустой квартиры, глядя в телевизор, не понимая смысла новостей на экране.

И вдруг телефон на журнальном столике завибрировал.

Мелодия видеовызова прорезала тишину квартиры, как разряд дефибриллятора. Сердце Тома подскочило к горлу. Экран высветил имя: Анна.

Он схватил телефон так резко, что едва не выронил, и нажал кнопку ответа.

Изображение дергалось. Анна была на беговой дорожке. На ней была серая футболка, насквозь мокрая от пота, наушники плотно сидели в ушах. Лицо было раскрасневшимся, пряди волос прилипли ко лбу, она тяжело и сбито дышала, наматывая километры в бешеном темпе.

Том впился взглядом в экран. Он видел глубокие тени под ее глазами. Видел эту лихорадочную, пустую решимость на дне зрачков. Она натянула свою стальную броню, застегнула ее на все пуговицы и пришла к нему так, словно этих двух дней гробового молчания не существовало.

— Привет, — бросила она, не сбавляя темп и не глядя прямо в камеру.

— Я тут подумала над тем рецептом ризотто, который ты мне скидывал. Если заменить вино на бульон, это не будет преступлением против итальянской кухни?

Ее голос был натянутым, как струна, готовая лопнуть в любую секунду.

Том смотрел на нее, и по его телу разливалось огромное, горячее чувство облегчения. Она вернулась. Она жива. Этот звонок буквально вернул его самого к жизни.

Как умный, взрослый мужчина — и как человек, который сам прошел через потерю — он понял все мгновенно. Он не стал спрашивать, где она была. Не стал извиняться за тот вечер. Не стал пробивать эту броню, потому что знал: сейчас она держится только на ней. Он принял правила ее игры.

Том позволил себе мягкую, теплую улыбку. Он откинулся на спинку дивана, чувствуя, как расслабляются спазмированные мышцы плеч.

— За бульон вместо вина итальянцы лишат тебя визы, Анна, — произнес он своим обычным, спокойным баритоном, словно они расстались только вчера.

— Но так и быть, я сохраню твой секрет. Беги. Я здесь.

Анна едва заметно кивнула, глядя на панель беговой дорожки, и чуть прибавила скорость. Она не сказала ни слова о своем муже, а он не стал спрашивать, но в этот момент, под стук ее кроссовок по резиновому полотну, они оба знали: кризис миновал, и они снова вместе на своей странной, невидимой орбите.

Глава 7. Деревянные стены и рухнувшая опора

После той выматывающей тренировки на беговой дорожке и короткого разговора с Томом, Анна выключила тренажер и прислонилась лбом к холодному стеклу панорамного окна.

За стеклом темнел лес. Вековые сосны стояли неподвижно, охраняя ее покой. Этот загородный дом, спрятанный от городской суеты, никогда не был для Анны просто недвижимостью или удачным вложением средств. Он был овеществленной мечтой. Их общим ребенком.

Они строили его годами, вдвоем, вкладывая в каждую доску не только деньги, но и всю свою душу. Это не был готовый проект от застройщика, куда можно просто завезти мебель. Они сами рисовали планировку на тетрадных листах в клетку, сидя вечерами на полу съемной квартиры. Сами выбирали темное дерево для фасадов, спорили до хрипоты из-за оттенка черепицы и формы панорамных окон.

Анна помнила, как они закладывали фундамент. Как муж, перепачканный в цементе, с растрепанными волосами и счастливыми глазами, обнял ее и сказал: «Здесь мы состаримся. Будем сидеть на террасе, пить чай и смотреть, как внуки разносят наш газон».

Каждый сантиметр этого дома был пропитан его присутствием. Вон та деревянная балка под потолком хранила царапину от лестницы, которую он уронил в первый день ремонта. Камин, который он сложил с таким упрямым перфекционизмом, что переделывал трижды.

Ее взгляд скользнул в сторону темного коридора, ведущего в спальню.

Анна судорожно сглотнула, чувствуя, как к горлу подступает ком. Она помнила ту ночь, когда они впервые остались там спать. Дом был еще полупустым, пах свежей древесиной, лаком и строительной пылью, но в спальне уже стояла их огромная, застеленная чистым бельем кровать.

В ту ночь комната впервые была использована по своему истинному назначению.

Анна помнила, как он вошел, вытирая влажные после душа волосы. Каким большим, сильным и надежным он казался в полумраке. Он опустился на край кровати, притянул ее к себе, и мир вокруг перестал существовать.

Его руки, загрубевшие от стройки, от тяжелой физической работы, были немыслимо, до дрожи нежными. Он касался ее так, словно она была величайшей драгоценностью, которую он боялся сломать, но при этом с такой уверенностью, от которой у нее подкашивались ноги. Он был доминирующим, властным мужчиной, но в его силе не было ни грамма угрозы — только абсолютная, первобытная защита.