Что ж.
Выбор будет за ней.
Уж уговаривать я точно не стану.
— Здесь, — я откинулась на спинку плетёного кресла и сложила на груди руки. — Правда, пока свободна только должность уборщицы. Но если хорошо себя покажешь, то и до официантки повысим. У нас хорошее кафе, гости часто оставляют чаевые. Ну что, готова на такое?
Больше минуты мы напряжённо смотрели друг другу в глаза.
Месть?
Может быть, с моей стороны это и была своеобразная месть.
Но ведь упакована она была в виде помощи!
И пусть кто-то только посмеет в этом усомниться.
Решение оставалось за ней.
На что Милана способна, чтобы начать новую жизнь, где ей придётся опираться лишь на себя?
— Готова, — наконец выдохнула она.
Я коротко ей улыбнулась.
— Когда я могу приступить?
— Хоть сегодня. И если тебе требуется ежедневный расчёт, скажешь бухгалтеру. Я предупрежу, чтобы твою просьбу выполнили.
— Спасибо, — кивнула Милана.
Я кивнула в ответ.
Древняя мудрость гласит:
«Держи друзей близко, а врагов ещё ближе».
Да и в конце концов труд даже из обезьяны когда-то сделал человека.
Глядишь, и из Миланки со временем толк выйдет.
Займёмся её перевоспитанием.
— Милан, — окликнула я её, когда она уже встала из-за стола, — а ребёнок-то от кого?
— А, я не сказала? — спрятала девушка взгляд. — От Бергмана. Он тогда... согласился помочь мне в этом вопросе.
И тут в моей голове всё встало на свои места.
ГЛАВА 13
БАГРАТ
— А на выходных мы пойдём в парк аттракционов? — Варька ползает по мне, словно маленькая обезьянка. То на шею залезет, заставляя меня скакать лошадкой по полу и возить её, пока она представляет себя воеводой. То на ручки заберётся, сделав из папки самолётик по имени «Баг». Да уж, сократила моё имя она филигранно. Баг так Баг.
Я смеюсь, а сам мельком поглядываю на Аню. Она суетится на кухне, чашечками своими фарфоровыми звенит, ложечками серебряными что-то мешает.
И так мне нравится у них дома!
Так здесь уютно, всегда смех, радость, тепло.
И меня сюда как магнитом тянет.
Бывшая жена уже смотрит порой так, мол: «Пустила однажды на свою голову, теперь поганой метлой его отсюда не выгнать».
И ведь не выгнать.
Прихожу и знаю, что Варька мне искренне рада.
И что это за чувство!
Да я все деньги мира за это чувство готов бы отдать!
И Аня рада.
Знаю, что все эти её хмурые взгляды — напускное.
Бравада.
Интересно, у неё так же сердце сжимается, когда наши взгляды случайно встречаются?
Потому что моё сжимается, да.
А потом стучит где-то в горле, мешая дышать.
Ну я и не дышу почти.
Весь замираю, смотрю на неё: как моет посуду, любовно расставляя свои фарфоровые чашки по полочкам. Или как варит спагетти, помешивая их деревянной лопаткой и стоя о чём-то задумавшись. Или как разговаривает со своей дочкой — сколько в этом голосе ласки.
Мне хоть кусок этой ласки когда-нибудь достанется?
И горжусь ею, да.
Конечно, горжусь.
Потому что вижу, как она включена в своё дело.
Всё время на телефоне, вопросы какие-то решает — да так филигранно, блестяще, будто для этого и была рождена.
Руководить.
Я склоняю голову набок и сам собой улыбаюсь, подглядывая за ней, пока Варька ненадолго успокаивается и начинает делать на моих волосах тысячу коротких хвостиков разноцветными резинками.
— Ну пап! — тут же трясёт меня за плечо мелкая. — Не вертись! Опять на маму засмотлелся!
И я быстро отворачиваюсь.
И краснею!
Как девица!
Но и смеюсь, потому что да, Аня это услышала.
— Больно? — маньяческим голосом спрашивает малая, плетя очередной хвост.
— Угу, — смеясь, морщусь я.
— Телпи, казак! А то мамой будешь!
Мы с Аней синхронно покатываемся со смеху.
— Атаманом, — поправляет дочку она.
— А я как сказала?! — удивлённо растопыривает та мелкие пальчики.
А потом, как это у детей и бывает, внезапно вырубается прямо на пушистом ковре за две минуты.
Я собираю резинки, заколки, разбросанные по полу, кладу их в розовую шкатулку с большим бриллиантовым сердцем и поднимаю дочку на руки.
В детской укладываю в кровать.
Поправляю одеяло.
Целую в щёку.
И ещё несколько долгих секунд просто смотрю.
Да, для кого-то это рутина.
А я кайфую от каждого мига.
И не надышаться этими двумя девочками, не насмотреться на них.
Нерешительно выхожу из детской, уже зная, что буду немедленно выгнан хозяйкой квартиры восвояси.
Со мной она так же строга — если не коммуницирую с дочерью, сидеть, чаи распивать и вести светские беседы мы не будем.
Рамки очерчены.
И я честно пытаюсь их соблюдать.
Но вот как с ней?
Как, когда хочется сожрать эти губы?
Смять такое знакомое, такое любимое хрупкое тело.
О нет.
Нет, нет.
В эту сторону лучше не думать.
Да и вообще активных действий пока не предпринимать — настолько хрупкий наш с ними мирок, что одно неверное движение — и меня из этого мирка взрывной волной вынесет за недостижимый периметр.
Вот я и хожу вокруг бывшей жены, как сапёр по минному полю.
И прежде чем сделать следующий шаг, всё тщательно взвешиваю, лишь бы не быть выкинутым за их периметр.
Потому что без них, кажется, уже не смогу...
Столько лет мог, да.
Но я и не знал, каково это — с ними.
Вздыхаю и топчусь в прихожей, как полный баран.
Свои начищенные до блеска ботинки надевать и топать куда-то вовсе не хочется.
Хочется остаться.
Хоть Варьку обратно буди, честное слово.
Аня, заметив мои душевные страдания, показательно вздыхает и закатывает глаза к потолку.
— Ну чего ты там топчешься?
— Чаем, может, угостишь мужа?..
— Бывшего, — поправляет.
И вроде без злости это каждый раз делает.
Даже с улыбкой.
Но словно отрывается на мне.
А я и не против.
Пусть хоть как отрывается, язвит и подкалывает, лишь бы ей так было легче смириться с тем, каким я был мудаком.
— Да садись уже, — сдаётся она, ставя на стол чашечку, — казак-атаман.
И я скидываю с ноги уже надетый ботинок и чуть ли не вприпрыжку бегу к ней на кухню.
Именно в этот момент понимаю — одна её фраза, и я наизнанку готов вывернуться.
Всё сделаю, чтобы мы когда-нибудь снова были вместе.
Конечно, в моей голове ещё остались вопросы.
Но почему-то сейчас я уверен, что им найдётся логическое объяснение.
А вот стоит ли эти вопросы задавать, я пока не уверен.
Не обидит ли это Аню?
Не заденет ли?
С другой стороны, а как мне тогда вообще объяснить своё поведение тогда, три года назад?
И мы просто сидим и пьём чай этим вечером.
За окном темно, лениво шныряют машины по дворам.
А мы болтаем о Варьке.
Аня много про неё рассказывает.
И про первое слово, и про то, как она в годик упала с кроватки, а Аня среди ночи неслась с ней в клинику, потому что испугалась до одури.
А я сижу и жадно глотаю каждое слово.
И чай такой сладкий.
И Аня такая красивая.
Как я вообще мог её... потерять?
Злюсь на себя и психую.
— А потом я продала квартиру. У нас там маленькая однушка была. И сюда переехала. Всё в кафе вложила... — продолжает она рассказ и опускает глаза.
Почему-то мне кажется, с чувством вины.
В этот момент я понимаю — я ей всё прощу.
Что бы там ни было.
Даже если всё то, что мне Бергман однажды сказал, окажется правдой.
И так я в этих чувствах уверен, что тянусь и беру её за руку.
Аня вздрагивает, поднимает глаза.
Её острый взгляд словно выстрелы.
— Ань, я знаю, что квартиру тебе дал Бергман.
Хочется звучать решительно и уверенно, чтобы она не боялась мне всё рассказать.
Но голос сипит и проседает.
