Большая просьба не распространять в социальных сетях (Facebook, Instagram, TikTok, Pinterest) русифицированные обложки и не публиковать файл без указания ссылки на наш канал.
Информация о книге
Автор: Ariel N. Anderson / Ариэль Н. Андерсон
Название: Entombed/ Погребённый
Серия: —
Дата выхода (США): 24.02.2026
Дата выхода перевода: 19.06.2026
Жанр: фэнтези, трагедия
Стиль повествования: двойной POV
Манера повествования: от 3-го лица
Возрастное ограничение: 18+, не содержит откровенных эротических сцен
Количество страниц формата а4: 148
В этом фэнтезийном романе свирепый зверь учится любить нежно, но любовь — не щит от жестокости.
ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ
Это переосмысление классического балета «Лебединое озеро».
Истории, и в оригинальной адаптации, и в этой версии, по своей природе трагичны.
В этом романе нет сексуального контента на страницах, но он всё равно содержит взрослые темы:
натуралистично описанные роды
насилие
жестокое обращение с детьми (помечено в начале главы)
смерть
выкидыш
трагический конец (очень, очень трагический)
«Даже ящеры не застрахованы от женских чар».
— Мой муж
ГЛАВА 1
До тишины, до огня и криков, драконы жили в больших прайдах, что спиралями проносились сквозь горы, словно живые бури. Они были общинными существами, связанными древними узами, старше самого камня. Детёныши спали, навалившись друг на друга тёплыми грудами крыльев и мягких животов, мурлыча низким, ритмичным гулом, который эхом разносился по пещерам, словно песня.
Драконы не боялись тьмы — они озаряли её. Их огонь был не только оружием, но и очагом, — маяком, что освещал их дома и согревал кладки их яиц долгими зимами.
В те дни у каждого прайда была Матриарх, избранная не за силу, а за мудрость. Говорили, Матриархи могли чувствовать эмоции каждого дракона под своей опекой, связь, сотканную из пламени и инстинкта, так что ни один детёныш никогда не был по-настоящему одинок.
Когда драконы взмывали в небо на рассвете, они делали это широкими, размашистыми дугами, и их крылья раскидывались по небу, словно гобелен. Их тела отбрасывали тени такие огромные, что укутывали целые долины в сумерки, но к своим их сердца были нежны.
Люди этого никогда не видели. Они видели лишь мерцание чешуи издалека и воображали жадность. Они видели, как огромные крылья заслоняют солнце, и воображали завоевание. Они смотрели, как пламя пляшет на горизонте, и воображали разрушение.
А поскольку люди никогда не видели этой нежности, они убедили себя, что её не существует. Поэтому, когда началась Драконья Война, они видели в ней лишь уничтожение чудовищ.
Он помнил крики. Не крики драконов. Не глубокий, громовой рёв его сородичей. Тот был низким и древним. То было дыхание королей гор.
Нет.
Крики, которые он помнил, были криками людей. Пронзительными, хаотичными и обезумевшими от страха. Но то, что последовало за ними, было куда хуже.
Это были крики умирающих драконов.
Он был юн, когда это случилось. Слишком юн, чтобы понимать войну и страдания, но достаточно взрослый, чтобы живо помнить всё. Небо почернело от дыма в день, когда пал его род.
Он помнил золотую чешую своей матери. Её царственный, огромный размах крыльев укрывал его маленькое тело, пока она стояла вместе с другими матерями, защищая детёнышей. Она шепнула им на их древнем, драконьем языке, чтобы они бежали, если те падут. И когда это случилось, она умоляла его спастись. Быть храбрым.
Он побежал. Его маленькие крылья едва были достаточно сильны, чтобы нести его тело, но он заставил их. Он бежал, пока земля больше не содрогалась от битвы, и бежал, пока горы не затопило кровью драконов.
Он летел, пока единственным, что осталось, не стала тишина. Он спрятался, свернувшись в узкой расщелине среди обвалившихся камней, испуганно крича о помощи на своём языке, надеясь, что кто-нибудь найдёт его, но никто так и не нашёл.
Люди назвали это победой. Их смех эхом отражался от обугленных скал, пока они вырезали оружие и доспехи из их чешуи. Они праздновали, развешивая кости на каминных полках как трофеи.
Он выжил, но едва.
Годами он не говорил, не плакал, не показывал своего пламени. Но когда мир забыл язык драконов, он — нет.
Время превратило для людей резню драконов в истории. Но его? Оно закалило его. Он вырос именно в то, чем люди считали его род. В то, за что они перебили драконов: в дикого зверя. Последнего в своём роде, у которого не осталось ничего, кроме огня и ярости в сердце.
Он не мог оплакивать утраченное, поэтому вместо этого поклялся, что больше никогда не потеряет.
И он начал копить.
В пещере, высеченной глубоко в самой высокой, зазубренной горе, его сокровища становились всё обширнее и разрозненнее. Золотые монеты. Кубки, инкрустированные драгоценными камнями. Жемчуг и ракушки. Бессмысленные безделушки. Треснувшие инструменты. Детские куклы. Украшения.
Он не знал, почему хранит эти вещи, только знал: стоило ему что-то найти, он уже не мог это отпустить. Не мог выбросить. Это было его.
Люди отняли у него всё, и потому он отнимал у них. Дело было не в накоплении жалкого человеческого богатства — такие ничтожные вещи были ему ни к чему.
Потерять что-то значило быть слабым, а он не мог позволить себе быть слабым.
Последний дракон прожил в одиночестве почти столетие.
Он не улетал далеко от своей пещеры. Охотился только при необходимости. Лишь скользил по небу под покровом густых облаков.
Иногда, когда его охватывал гнев, он поздно ночью пролетал над человеческими деревнями, сощурив глаза, наблюдая, как они жмутся к своим кострам, потому что боятся темноты.
Но темнотой был он.
И всё же он оставлял их в покое, хотя порой это давалось тяжело.
Он не говорил на человеческом языке и плохо его понимал. Но понимал достаточно, чтобы знать, кто они такие.
Они убивали не только драконов, но и друг друга. Он видел, как они сжигали собственные деревни в междоусобной войне. Он видел, как мужчины вешали воров на площади. Он видел, как матери бросали своих младенцев за то, что те родились с несовершенной кожей.
Люди убивали ради земли. Убивали ради власти. Убивали из суеверия. Убивали ради забавы.
И всё равно они называли драконов чудовищами.
Последний дракон больше не ревел. Вместо этого он рычал. Этот звук отзывался глубоко в его груди, когда ярость разрасталась, но слышать его было некому. Не осталось никого, кто мог бы понять боль и агонию, что жили в нём.
Не осталось никого, кому было бы хоть какое-то дело.
Спустя многие годы его одиночества, на рубеже столетия, когда люди праздновали очередной оборот вокруг солнца, он лежал, свернувшись клубком в самом дальнем углу своей сокровищницы, обвив огромным хвостом сломанную арфу, и случайные монеты звенели, задевая его затвердевшую чешую.
