Он продолжил сражаться грязно и свирепо. Использовал слюну, кровь и темноту. Швырял камни в глаза. Толкал факелы к горючей ткани, чтобы дым душил воздух.
К тому времени, когда они поняли, что он делает, для них было уже поздно.
Они пришли убить чудовище.
И чудовище они нашли.
Мидас, спотыкаясь, шёл по туннелю, вцепляясь в камень, чтобы удержаться на ногах, зрение расплывалось от жара и отчаяния. Его тело, всё ещё человеческое и всё ещё неправильное, теперь раненое, волочилось следом за паникой, кричавшей в его душе.
— Элоуэн!
Ответа не было.
— Кален! Аурик!
Ответа не было.
А потом запах ударил ему в нос: медь. Запах мягкой плоти, остывающей слишком быстро. Когда Мидас добрался до последней камеры, где пряталась его семья, он остановился. Нет — мир остановился.
Элоуэн лежала, скомкавшись у стены, её тело закрывало обоих мальчиков. Одна её рука всё ещё была поднята, прикрывая им глаза, словно она умерла, пытаясь утешить их перед их участью.
Кален лежал под ней, свернувшись и не двигаясь, второго рога не было, кровь покрывала его лицо. Аурик был под ними обоими, прижатый к животу Элоуэн так, будто искал безопасности её утробы.
Была только неподвижность.
Их казнили. Не больше. Не меньше. Чистое, безжалостное стирание его семьи.
Солдаты ушли, потому что им не нужно было оставаться и злорадствовать. Они сделали то, ради чего пришли, и оставили Мидаса находить пепел собственного провала.
Мидас рухнул на колени. Пещера простонала под ним.
Он пополз к Элоуэн. Коснулся её волос. Щеки. Всё ещё тёплая, словно она просто спала. Но он чувствовал, как холод забирает её, расходясь от клинка, который они оставили в её груди.
— Пожалуйста, — сказал он.
Он поднял Калена, голова сына безвольно откинулась назад, глаза были приоткрыты лишь щёлочкой, словно он всё ещё искал его. Крошечное тело Аурика было сжато внутрь и обмякло, как и остальные.
Все трое. Мертвы.
Сначала Мидас не издал ни звука, потрясение и боль сделали его… бесчувственным.
Но потом он снова коснулся Элоуэн, точно ощутив, что её тело стало холоднее, и его собственное тело вспыхнуло гневом. Он сменил облик от отчаяния, от агонии увиденного. Это было жестокое превращение, выбросившее кровь из его суставов и оставившее кости сломанными после смены. Но ему было всё равно.
Он сложил обмякшие, ноющие крылья вокруг их тел, весь дрожа. Чувствовать их всех рядом было малым благословением, потому что они снова были вместе. Но затем Мидас взревел.
Рёв расколол камень. Он сотряс саму гору, вызвав лавину снега и камней, которая запечатала вход в пещеру от мира.
Мидас не ел. Не двигался. Он просто свернулся своим огромным телом вокруг семьи, вновь укрывая их от мира.
День за днём огонь Мидаса тускнел, пока он не стал таким же холодным, как они. В последний день он слегка открыл глаза, чтобы посмотреть на сокровища перед собой. Золото, драгоценности, всё это ничего не значило, ведь его сердце лежало тремя осколками под его крыльями.
В последние мгновения Мидас тихо напевал себе песню, которую Элоуэн пела мальчикам, когда они были младенцами, слёзы стекали по его чешуе, пока голод и горе завершали то, что начали люди.
И когда гора снова затихла, последний дракон оказался погребён в камне.
Перевод телеграм-каналов:
Dark Dream
& Empath on Crack
Если Вы дошли сюда, — посылаем Вам наши объятия. Мы с Вами.В слезах, с разбитым сердцем и, возможно, депрессией…
О, и… ненавистью к людскому роду.
