Погребённый (ЛП) - Андерсон Ариэль Н.

Как они могли понять? Они родились из всей любви и тепла, какие только мог дать им мир, родились под небом, не запятнанным их страхом. Мидас не осмелился бы дать им историю, которая подарила бы им этот страх, но они всё ещё были юными и любопытными, как все мальчики.

Он не мог вечно скрывать от них правду.

Мидас закрыл глаза. Долгое время он не говорил и вместо этого представлял мир задолго до того, как они сделали свои первые вдохи. Низкий рокот поднялся из глубины его груди, густой от дыма и скорби.

— Я помню огонь, — начал он. Кален и Аурик тут же притихли и насторожились от его слов. — Это был не жестокий, бушующий огонь. Он танцевал по склонам гор. Согревал наши гнёзда. Драконы жили в этих самых горах. Так много драконов, что мы могли заслонить само солнце своими телами. До того как люди решили, что наш рёв — это звуки чудовищ, они думали, что это песня. Песня, способная стряхивать лёд с горных вершин. Песня, зовущая бури. Песня, призывающая звёзды и луну.

У него не хватило духу рассказать им, как люди начали ненавидеть их песни, и он не стал описывать, как они первыми убивали детёнышей и матерей. Как расставляли ловушки и смеялись, когда песни превращались в испуганный рёв.

У него не хватило духу говорить о крови, запах которой он почему-то всё ещё чувствовал, запах, который никогда не покидал его чешую.

И всё же Мидас каким-то образом знал, что его мальчики поняли это и без слов. Это было в их костях, травма отца просочилась в их жизни с самого зачатия. Он чувствовал это в их молчании, во всех вопросах, которые они хотели задать, но не знали как.

— И ты был один, — добавил Кален, помня, что Мидас уже говорил ему об этом.

— Да, — кивнул Мидас.

— Как долго? — спросил Аурик.

— Слишком долго, — быстро ответил Мидас, но затем посмотрел на детей, и его лицо смягчилось. — Пока не встретил вашу мать.

Их развивающиеся умы не обладали силой, чтобы постичь, сколько это было лет. Но лицо Аурика засияло при упоминании Элоуэн, ведь он всегда был ближе к ней по своему складу. Мягче, тише, нежнее.

Мидас опустил голову, чтобы потереться о каждого мальчика по отдельности, крепче обвивая хвостом их обоих.

— В её венах может не быть драконьей крови, но она всё равно дракон. Она… сама основа этой семьи. Из её сердца и тела пришла новая эра драконов. Вы. Мы. Я вынес бы всё это снова, если бы знал, что в конце меня ждёт она.

Запах тёплого камня и влажного мха окутал Элоуэн ещё до того, как первый проблеск света прорвался сквозь сон. Она медленно зашевелилась, моргая сквозь дымку сновидений навстречу золотистому оттенку утра. Огонь давно догорел, оставив лишь слабейшее сияние углей, пульсирующее в пепле, как сердце.

Но разбудил её не огонь. А звук. Низкий. Рокочущий. Почти как гром, но мягче.

Она подняла голову из гнезда и обнаружила, что смотрит на картину, которую когда-то могла бы счесть принадлежащей только старым сказаниям, если бы не то, как сердце взлетело у неё в груди при виде этого.

Мидас лежал на каменном полу, свернувшись полумесяцем, крылья плотно сложены, хвост защитно обвивал две маленькие фигуры, устроившиеся между его лап.

Аурик восседал, как король, между рогов отца, лениво свесив ноги по обе стороны от большой короны из кости. Кален растянулся на переносице огромной морды Мидаса, подперев подбородок сложенными руками, тёмные волосы растрёпаны, глаза сияют.

Мидас говорил, и они слушали.

Что бы он ни говорил, это были не слова, знакомые Элоуэн. Не человеческая речь. А богатый, звучный язык драконов, глубокий и музыкальный, словно горы сдвигались под морем. Звуки катились по пещере, как бархатный гром, низкие и убаюкивающие, а мальчики отвечали маленькими восторженными звуками, гулением и мягким хихиканьем, таявшим о камень. Элоуэн не понимала ни единого слова. Но это не имело значения.

Она смотрела из теней, и сердце было полным до краёв, пока Мидас сплетал какую-то древнюю сказку, которую мог рассказать только его род. Он говорил медленно, его тон обвивал каждое слово, как тайну. А её сыновья слушали так, будто им вручали звёзды.

Тихо выдохнув, она поднялась и мягко прошла к краю очага. Она не хотела прерывать. Просто начала готовить завтрак тихими руками, перетирая сушёные зёрна и измельчённый корень в густую кашу в маленькой каменной миске, которую они держали припрятанной.

Время от времени хихиканье Калена прорывалось сквозь ровный ритм её помешивания. Аурик наклонился вперёд, что-то шепнул брату, и Мидас тихо фыркнул с весельем, а клубок дыма, вырвавшийся из его ноздрей, поднялся игривой спиралью.

Элоуэн вытерла уголки глаз тыльной стороной запястья, прежде чем слёзы успели упасть в еду.

Именно такие нежные мгновения наполняли её сердце радостью: видеть семью, о которой она никогда не думала, что будет её иметь, живущую так, словно жестокости мира не существовало.

И потому она позволила им побыть в этом ещё немного.

ГЛАВА 43

Элоуэн проснулась, свернувшись в руках Мидаса, с его знакомым теплом, прижатым к её спине. Но с её телом было что-то не так, оно сжалось от дискомфорта, живот сводило медленными, тошнотворными волнами. Она ахнула, едва слышно, но Мидас тут же зашевелился.

— Элоуэн, — прошептал он, садясь.

— Что-то не так, — схватилась она за живот.

И тогда запах ударил ему в нос. Кровь.

Мидас не стал задавать вопросов. Он подхватил её на руки, осторожно уложил на груду мехов отдельно от мальчиков и разжёг огонь ярче резким дыханием жара.

Она истекала кровью часами, тихо морщась, чтобы не потревожить сыновей, хотя сердце кричало от агонии. Она знала, что происходит, они оба знали. Но произнести это вслух значило сделать это реальным, а ни один из них ещё не был готов встретиться с этим.

Мидас держал её за руку, когда её тело тряслось от боли. Он шептал ей, когда худшее миновало, прижавшись лбом к её лбу, и его голос был мягким потоком любви и извинений. Девушка плакала без звука. Он осторожно смывал с неё кровь.

На следующее утро мальчики, смеясь, бросились к ним у входа в пещеру, с руками, полными полевых цветов и кусочков коры, которые они вырезали в игрушечных зверей.

— Смотри, что мы сделали для малыша! — крикнул Кален.

Элоуэн сидела у огня, укутанная в толстое одеяло. Лицо её было бледным. Мидас стоял рядом, неподвижный. Мальчики с восторгом подошли ближе. Она прикрыла рот одной рукой. Другая дрожала у неё на коленях. Мальчики остановились.

— Папа? — Аурик посмотрел на Мидаса.

Мидас опустился на колени, медленно, чтобы оказаться на уровне их глаз. Выражение его лица было мягким, но опустошённым.

— Мне нужно, чтобы вы выслушали, — сказал он. Они мгновенно притихли. — Нет лёгкого способа сказать это, — он замолчал, взглянул на Элоуэн, затем снова на них. — Жизнь, которую носила ваша мать… ушла.

Последовавшая тишина ударила её в грудь ножом.

— Ушла? — моргнул Аурик.

Элоуэн опустила руку на живот, который до сих пор сводило и который уже казался пустым. Голоса почти не было:

— Я потеряла малыша.

Кален уставился на неё.

— Нет, — резко сказал он. — Ты ошибаешься. Мы сделали еду. Сделали игрушки.

Мидас коснулся его плеча, когда Аурик шагнул вперёд, слёзы уже стояли у мальчика в глазах.

— Куда он ушёл?

— Я не знаю, милый, — горло Элоуэн сжалось.

Кален выронил игрушку из руки. Та с глухим стуком ударилась о каменный пол. А потом он убежал глубже в пещеру.

Позже, когда солнце давно опустилось за гребень, Элоуэн сидела снаружи у пещеры одна. Она сжимала маленькую деревянную фигурку, которую уронил Кален, и большим пальцем водила по её неровным краям.