Погребённый (ЛП) - Андерсон Ариэль Н.

Элоуэн, всё ещё заслоняя мальчиков своим телом, понизила голос:

— Ты их пугаешь, — мягко сказала она, её тон был нежным, но твёрдым. — Они не понимают, почему ты кричишь. Сейчас они видят только, как их отец действует огнём и яростью. Они маленькие, Мидас.

Дракон отвернул голову, потому что больше не мог встретиться с ней взглядом. Грудь сжало, будто рёбра были единственным, что удерживало вину от того, чтобы прогрызть его насквозь.

— Я лишь пытался их защитить, — сказал он, но знал, что Элоуэн не понимает языка драконов. Когда он открыл глаза, то посмотрел на Калена и Аурика, надеясь, что они услышали его.

Они смотрели на него, всё ещё широко раскрытыми от страха глазами.

Низкий рокот завибрировал в горле Мидаса. Изнеможение от собственного страха начало отступать, и наконец он смог увидеть, что натворил. Он опустился так, чтобы оказаться на уровне глаз сыновей, его огромная голова склонилась к земле в покорности.

— Простите, — мягко сказал он им, и слова тяжело легли в груди. Мальчики не ответили, и он не ждал этого. Они просто оставались за безопасной спиной матери, прячась от него.

Он опустил голову ещё ниже, полностью положив её на каменный пол. Впервые за долгое время Мидас почувствовал себя бессильным. Не перед людьми, а перед простой, хрупкой любовью своей семьи.

В этот миг он понял, что ревел не от гнева, как думал, а потому что был до ужаса напуган тем, что может потерять их.

Но они этого не знали, и потому Мидас сделал противоположное тому, чего хотел, и вместо этого напугал их.

В пещере теперь было тихо, лишь с потолка слабо капала вода, да мягко и размеренно дышали его дети в своём гнезде.

Мидас лежал у входа в их пещеру, крылья плотно прижаты к бокам. Голова была низко склонена, пока он золотыми глазами смотрел в темноту. Он не двигался несколько часов, даже чтобы согреть ночное гнездо великим огнём в своём сердце.

Элоуэн присоединилась к нему только после того, как убедилась, что мальчики крепко спят. Эхо её босых шагов по камню звучало громче, чем должно было, в неловкой тишине их дома.

— Мидас, — мягко сказала она. — Тебе нужно отдохнуть.

Он фыркнул в ответ. Она опустилась рядом с ним на колени, с облегчением вздыхая от его знакомого тепла. Его большие глаза метнулись к его паре, такой маленькой по сравнению с ним и всё же никогда не боявшейся подойти.

— Ты их напугал, — сказала она, словно он сам этого ещё не знал.

Мидас, спустя долгое мгновение, сменил облик на человеческий, чтобы говорить с ней. Она ждала, пока он присоединится к ней, тихо сидя у края пещеры.

— Они ослушались меня, — его голос низко рокотал в груди. — Они пошли за мной к людям. Ты понимаешь, что это могло означать? Что могло случиться, если бы их увидели?

— Понимаю, — сказала Элоуэн. — Но кричать на них, пока они не начинают жаться за мной от страха, не то же самое, что защищать их.

Его ноздри раздулись, ужас от того, что могло случиться, до сих пор преследовал его.

— Они должны были понять…

— Понять, что их отца нужно бояться?

Голова Мидаса резко поднялась, золото его глаз заострилось.

— Они должны бояться! Страх помогает выжить. Страх говорит, когда бежать, когда прятаться, когда молчать. Страх спас меня, когда… — он внезапно оборвал себя, понижая голос. — Когда я был детёнышем и люди напали, моя мать, мои братья и сёстры, они боялись недостаточно, и их убили. Я выжил, потому что боялся.

Выражение лица Элоуэн смягчилось, но она не отвела взгляд. Вместо этого отвернулся он, опуская взгляд к полу. Его когти скребли камень, словно он пытался вырезать в нём свою вину.

— Я не могу потерять их, — пробормотал он. — Не их. Не тебя. Не нас.

— Ты не потеряешь, — сказала Элоуэн, придвигаясь ближе. Её пальцы зависли над его грудью, затем легко легли на тепло там. — Но ты не можешь позволять своему страху говорить громче, чем твоя любовь.

Он закрыл глаза от её прикосновения, дыхание дрожью прошло через грудь.

— Я не знаю разницы.

— Знаю, — прошептала она. — Поэтому и говорю тебе сейчас, — она провела большим пальцем по краю одной чешуйки на его груди, и его тело задрожало. — Когда они пошли за тобой, они не пытались тебе перечить. Они хотели быть похожими на тебя. Быть храбрыми. Видеть то, что видит их отец. Разделить с тобой небо, как ты всегда мечтал. А ты накричал на них за это.

Мидас снова открыл глаза, и золото в них теперь стало тусклее, более раненое.

— Они могли погибнуть.

Элоуэн не ответила, потому что знала: он должен понять это по-своему. Это не было тем, что она могла объяснить словами. Он издал низкий звук, наполовину рычание, наполовину надломленный выдох, и прижался головой к её голове.

— Я не знаю, как быть мягким, — признался он, и голос его треснул, как полено в огне. — Я никогда не хотел, чтобы они боялись меня.

— Знаю.

Тишина, последовавшая за этим, была глубокой, но в этот раз другой. Уже не холодной и пустой, а тяжёлой от взаимного понимания. Элоуэн держала руку у него на груди, пока его дыхание не замедлилось.

Она оставалась с ним, пока ночь не начала бледнеть к утру, прижимаясь телом к его теплу, а его хвост едва заметно обвивался вокруг неё, словно безмолвное извинение.

Мидас не спал, ни после того, как голос Элоуэн стих и её руки замерли на его чешуе, ни после того, как он отнёс её в постель и уложил в гнездо рядом с Ауриком и Каленом.

Мидас смотрел, как тускнеет сияние огня, и слушал, как дыхание его сыновей мягко поднимается и опускается в унисон. Каждый выдох ранил его. Каждый вдох стягивал вину в груди туже.

Он ревел на них. Ревел от страха, замаскированного под ярость.

Он видел ужас в их глазах, и они смотрели на него не как на отца или защитника. Они смотрели на него так, как добыча смотрит на огонь. Он не хотел пугать их, и всё же напугал.

Утро уже наступило, когда он наконец поднял голову на звук шороха. Элоуэн всё ещё спала, но мальчики проснулись. Их золотые глаза были широко раскрыты и неуверенны, взгляд метался от его когтей к зубам, которыми он в ярости схватил их.

Они до сих пор боялись. Живот Мидаса скрутило.

Он намеренно опустился ниже, стараясь казаться как можно меньше в своём более слабом, человеческом облике, пытаясь быть менее пугающим. Его рот открылся, чтобы заговорить, и мальчики тут же напряглись.

— Простите, — начал он. — Вы ослушались меня, но я был… слишком громким, слишком суровым, но не потому, что злился. Я не хотел вас напугать, я просто… боялся.

— Нас? — нахмурился Кален.

Мидас покачал головой.

— Нет. Когда-то я был маленьким и любопытным, как вы, и люди забрали у меня всё. Я боялся потерять и вас тоже.

Они моргнули вместе.

— Ты кричал на нас, — сказал Аурик, и слова его дрожали.

Мидас замер. Он не знал, что сказать. Он лишь выдохнул:

— Да.

— Люди никогда на нас не кричали, — добавил Кален, и это было заслуженным уколом.

— Я знаю. И я… сожалею, — Мидас опустил голову ниже.

Мальчики переглянулись, а потом медленно Кален подкрался ближе. Всего на шаг. Ровно настолько, чтобы протянуть руку и коснуться края крыла Мидаса. Аурик последовал за братом и сел, скрестив ноги, у другого крыла Мидаса.

— Ты можешь рассказать нам, каким был, когда был маленьким?

— Вы хотите… историю? — Мидас замер, нахмурившись.

— Да, — сказали они вместе.

Просьба была такой обычной, такой невинной, словно они тут же забыли, почему боялись. Мидас один раз взглянул на Элоуэн, ещё спящую, а потом осторожно обвил сыновей хвостом.

— Ты помнишь, как было раньше? — подсказал Кален, ощупывая чешуйки на человеческой руке отца.

Аурик слегка сдвинулся, устраиваясь на хвосте Мидаса.

— До людей, — с любопытством добавил он.

Их слова ударили глубже, чем должны были, не потому, что были острыми, а потому, что были любопытными и невинными.