Погребённый (ЛП) - Андерсон Ариэль Н.

Медленно он начал осознавать, что и внутри него самого что-то не так.

Пламя в самой сердцевине его груди, обычно живое и свёрнутое, как змей жара, слабо мерцало. Оно казалось далёким, словно погребённым под слоями камня. Когда он попытался выдохнуть огонь, наружу вырвался лишь тонкий завиток дыма, дрожащий, как умирающий уголёк. Паника дёрнулась вдоль рёбер, инстинкт шептал об опасности. Его огонь был его теплом, его жизнью, его силой. Драконы не слабели, если не были ранены или не горевали.

Его не ударили. Не отравили. Не выследили. Но что-то внутри него раскололось, когда он почувствовал, как боль Элоуэн разрывает её.

Он плотнее сложил крыло над ней, инстинктивно заслоняя от холода, от опасности, от мира. Его тело дрожало от усилия и незнакомой тяжести отчаяния. Он пережил столетия одиночества, но никогда не знал такой беспомощности, которая грызла его изнутри.

Элоуэн слабо пошевелилась, прижимаясь ближе, не просыпаясь. Он почувствовал мягкое прикосновение её пальцев к своей чешуе, ищущих тепло и утешение. В ответ дракон изогнул тело вокруг неё, хотя это движение послало дрожь по его позвоночнику. Сила утекала из него, как вода сквозь сложенные ковшом когти.

Мидас подозревал, что его состояние связано с постоянной сменой облика. Его человеческая форма была для него неестественной и неловкой, даже спустя всё это время. Хотя его сыновья родились с врождённой способностью менять облик, его собственные превращения были отмечены неописуемой болью и долгой слабостью.

Но Мидас вынес бы эту боль, если бы это означало, что он сможет утешить Элоуэн словами и жестами, более привычными ей в его человеческом облике. Отойти от неё сейчас, чтобы отдохнуть и восстановить силы, казалось невозможным.

И потому он оставался совершенно неподвижным, крылья изогнуты, как укрывающая пещера, вокруг единственного существа, которое ещё имело значение в этом мире.

Он слушал её дыхание вместе со своим. Её было мягким и неровным. Его с каждым часом становилось всё тише. Он склонил над ней голову и провёл взглядом по ней и их детям.

Всю ночь.

Даже когда огонь внутри него продолжал угасать.

ГЛАВА 45

Мидас заметил изменения в своём теле раньше всех.

Упавшая миска, которую он не успел подхватить вовремя. Морщинка боли, когда он наклонялся, чтобы поднять одного из мальчиков. Вспышка раздражения в глазах, когда кто-то просил о чём-то в тот миг, когда он пытался отдохнуть.

Мидас уже несколько недель каждое утро принимал человеческий облик — дольше, чем когда-либо прежде. Рога и хвост оставались, привязь к его истинному «я», но всё остальное было мягким, усталым и неправильным. Кровь казалась медленной. Дыхание поверхностным. Сила уходила из него тихо, как пар, вырывающийся сквозь трещины.

Но Мидас был упрямым существом, и потому не давал себе времени исцелить измученное тело. Элоуэн всё ещё плакала по ночам. Его мальчики всё ещё хотели возиться с ним. Ему всё ещё нужно было охотиться за мясом и патрулировать небеса, чтобы убедиться, что его логово в безопасности. Всё это мог делать только он, и потому он заставлял себя быть сильным ради своей семьи.

Но для этой силы требовался огонь внутри него, который с каждым днём тлел всё слабее с каждой сменой облика.

Однажды утром он был у входа в пещеру после возвращения с охоты. Обмякшая туша оленя выпала из его зубов, и он не смог удержаться, чтобы не рухнуть на пол пещеры. Он сказал себе, что отдохнёт всего мгновение.

Всего мгновение…

Мальчики нашли его первыми, подбегая к нему со своей бесконечной энергией, готовые умолять его подняться с ними в небо.

Интуиция подсказала им, что с Мидасом что-то не так, ещё до того, как они приблизились. Они никогда не видели его обмякшим в таком состоянии. Когда Мидас спал, он всегда каким-то образом всё равно оставался настороже, но сейчас всё было иначе. Он не двигался, когда мальчики забрались на его тело, и не отвечал, когда они тыкались в него.

Кален добрался до самой макушки, между его рогами, и устроился в том месте, где прежде всегда было тепло. Но на этот раз Кален почувствовал отсутствие жара, и инстинкты мгновенно насторожили его.

— Аурик, — сказал он. — Папа холодный.

Сначала Аурик подумал, что Кален дразнится и что Мидас просто спит, но потом присмотрелся. Его грудь поднималась и опускалась в поверхностном, дрожащем дыхании, и когда Аурик приблизился, он тоже почувствовал неестественный холод, исходящий от тела Мидаса там, где прежде было только тепло.

— Папа? — Аурик потёрся мордочкой о лицо Мидаса.

Когда Мидас не ответил, Аурик бросился прямо к матери, сердце сбивалось, а разум метался от страха перед неизвестным. Подбежав к матери, которая мыла миску в купели с водой, он сменил облик и отчаянно дёрнул Элоуэн за юбку.

— Мама, папа холодный.

Элоуэн тихо отозвалась, не понимая:

— Что ты имеешь в виду?

Аурик снова дёрнул её, на этот раз настойчивее, достаточно сильно, чтобы она пошатнулась.

— Идём посмотри!

Она последовала за сыном ко входу в пещеру, и при виде Мидаса её тут же захлестнула паника. Она рухнула на колени рядом, обхватывая его лицо ладонями.

— Любимый, — прошептала она. — Мидас. Посмотри на меня.

Он попытался. Правда попытался. Но он угасал.

— Что случилось? Ты ранен?

Он едва заметно покачал головой.

— Я хотел… — его голос треснул. — Быть рядом. Держать тебя.

Она посмотрела на мальчиков, ожидая перевода, и тогда слёзы начали наполнять её глаза.

— Ты держал меня, — сказала она, и слёзы пролились. — Но ты выгораешь. Тебе нужен отдых.

Мальчики цеплялись друг за друга за её спиной, испуганные, безмолвные.

Элоуэн прижалась лбом к его лбу.

— Пожалуйста.

Он попытался подняться, но вместо этого обмяк, измученный, его огромная голова легла на землю рядом с ней. Мальчики бросились вперёд, прижимаясь к его массивной груди, чувствуя неестественно медленный стук его сердца.

Элоуэн встала, гладя его по боку морды.

Он закрыл глаза, погружаясь в отдых, навязанный ему истощением.

Мидас проспал почти два дня, его чешуя слабо пульсировала жаром, крылья плотно обвились вокруг тела, сердце под рёбрами билось медленно и тяжело.

Элоуэн ни разу не отошла от него.

Она смывала холодный пот с его лба. Потом гладила его шею. Укутывала его хвост одеялами, чтобы защитить от холода, и шептала ему в темноте, когда его дыхание сбивалось.

А мальчики стали стражами по-своему.

Они по очереди приносили ему воду и мясо, как видели, что делает Элоуэн. Лежали у его бока, когда он дрожал во сне. Собирали гладкие камни и вырезали на них маленькие знаки, которым Мидас их научил, символы защиты, исцеления, пламени и семьи.

— Он всегда смотрит за нами, — прошептал Кален. — Теперь мы смотрим за ним.

Элоуэн тихо заплакала от этих слов, убирая их волосы с лиц дрожащими руками. И всё же что-то холодное шевелилось у неё внутри. Если кто-то из людей увидел бы его в таком состоянии или хотя бы заподозрил, что он может быть слаб, они пришли бы за их гнездом. А мальчики, всё ещё слишком юные, не смогли бы сами отбиться от людей, если бы те пришли.

Эта тревога тяжело давила на Элоуэн, которая не понаслышке знала жестокость людей, и каждый раз, когда пещера менялась звуком, она вздрагивала.

Ещё через два дня ветер изменился.

Элоуэн заметила, каким неподвижным стал воздух. Как птицы перестали петь. Как даже пчёлы избегали растущих у входа в пещеру цветов. В ту ночь Мидас зашевелился, сонный и слабый.

Он хрипло произнёс то, что она приняла за своё имя на языке драконов. Она наклонилась ближе.