Погребённый (ЛП) - Андерсон Ариэль Н.

Он думал об огне. Не о том, что жёг внутри, и не о том, что подступал к горлу.

Его мысли были о другом пламени — тихом и тёплом, созданном не разрушать, а дарить тепло. Он вспоминал время, когда и сам был юным детёнышем и спал кучей с остальными, как котята. Их хвосты и крылья переплетались, и они ворковали и мурчали от уюта, который это приносил.

Он помнил, что слышал, как его мать напевала древние песни на драконьем языке, переворачивая яйца в общем гнезде.

Драконы не были созданы для одиночества. Они жили большими прайдами, состоявшими из десятков семей. У него были братья и сёстры, не только от его собственной матери, но и от других тоже.

Прошло так много времени с тех пор, как он чувствовал тепло другого тела рядом со своим. Он почти забыл, каково это, потому что от того тепла не осталось ничего, ни единой искры.

Теперь его тепло было предназначено только для разрушения. Уничтожая чудовищ, люди сделали его именно тем, кого боялись.

Он уже не был молод, но и стар не был. Его тело было сильным, пламя — жарким, инстинкты — острыми. И всё же за все эти годы одиночества он превратился во что-то неузнаваемое даже для самого себя.

Бывали ночи, когда он просыпался с рычанием после снов о пламени, растерянный и напуганный тишиной в своей пещере. Он поднимался, крался и голодал.

Не по еде, а по звуку. По жизни.

Её не было. Только камень. Только сокровища.

И ярость.

Всегда ярость.

ЗНочные звёзды кроваво светились над хребтом, когда он спустился в лес.

Взмахи его крыльев разгоняли ветер. От них вниз сыпались сосновые иглы. Птицы разлетались, олени убегали. Казалось, даже горы замерли и притихли.

Он не охотился два дня. Не охотился на добычу — это было ежедневно. Охота за вещами. Ему снова настало время отнять у людей, как они отняли у него.

Он приземлился глубоко в лесу, где всё оставалось почти нетронутым нечистыми человеческими руками. Там, заросший и забытый, стоял древний храм из давно минувших времён.

Из времён, когда люди верили в богов.

Руины были покрыты мхом и птичьим помётом. Некогда величественные шпили почернели и загрязнились от запустения. Хотя храм был заброшен уже очень давно, он всё ещё чувствовал запах людей. Их вонь висела в воздухе, словно гниль.

Он приблизился к храму, и земля затрещала под его весом. Острые когти скребли по старым камням, пока он поднимался по ступеням, а хвост волочился за ним, словно цеп. Сначала он втянул воздух, и его ноздри раздулись от отвращения к запаху человека.

Он всё ещё видел их следы на камне. Он пошёл по их пути, пока они не привели его к древнему алтарю поклонения. И там, на гладком камне, покоился маленький отблеск.

Он снова принюхался, и на выдохе его грудь загрохотала.

Золото.

Его тело было огромным, чтобы продвинуться дальше в храм, поэтому он вытянул свой длинный раздвоенный язык, чтобы обвить им золотую безделушку. Он подтянул её к себе и вынес из храма, чтобы рассмотреть в лунном свете.

Это была статуя размером с человеческого новорождённого, в форме женщины. Время стёрло тончайшие детали, но очертания её изящных рук сохранились.

Он долго смотрел на эти руки, и какая-то часть его самого, глубоко в закоулках памяти, болела от желания, чтобы люди поняли его.

А затем, как только эта мысль пришла, он зарычал, прежде чем схватить своё сокровище безжалостными когтями и унести его обратно в свою пещеру. В свой собор выдолбленный из камня, наполненный сокровищами, которые ничего для него не значили.

Просто груда бесполезных, бессмысленных вещей.

Он резко швырнул статую в кучу золотых монет, прежде чем лечь рядом с ней, обвив хвостом основание.

Его сокровища были всем, что у него было, тем, что он мог защищать.

Он был один.

Всегда один.

ГЛАВА 2

В её деревне порядок правил превыше всего. Порядок был миром. Порядок был безопасностью. Порядок был абсолютом.

Правосудие. Наказание. Закон. Таковы были доктрины её народа.

Элоуэн знала, что лучше не просить мягкости и никогда её не ждать. Она двигалась по узким каменным улицам, как клочок тени, её тело было слишком худым для грубой ткани, что висела на её фигуре. Её длинные тёмные волосы, обычно заплетённые в косу, чтобы выглядеть опрятно под пристальным надзором Совета, часто выбивались свободными прядями и касались впалых щёк. Её голубые глаза, выразительные, даже когда она опускала их в послушании, замечали всё, даже то, за что её наказывали.

Кости мягко проступали под кожей — острые углы ключиц, явный изгиб рёбер, тонкие запястья, выглядевшие так, будто малейшее давление могло их сломать. Она, как и многие в деревне, носила на себе очевидные признаки голода: бледную кожу, слишком туго натянутую на хрупкий костяк, лёгкую дрожь в руках, когда она работала слишком долго без отдыха, усталость, что задерживалась в тенях под глазами.

Её физическая хрупкость не приглушала её присутствие, а обостряла его, заставляя девушку выделяться, словно единственный хрупкий цветок, пробившийся сквозь потрескавшийся, потемневший камень домов, наполненных ещё более тёмной тишиной.

Коттеджи стояли узкими, одинаковыми рядами, словно зубы, стиснутые в челюсти. Никто не сажал цветы на подоконниках. Никто не вешал картины в домах. Никто не слонялся без дела. Смех, если он вообще существовал, звучал приглушённо за плотными занавесями и быстро обрывался. Семьи держались обособленно и учили детей послушанию ещё до того, как те произносили первое слово.

Выражение чувств в её деревне было слабостью. Ставить под сомнение правила, установленные Советом, было изменой. А доброта? Доброта была глупой, опасной и запретной.

Элоуэн усвоила это ещё маленькой девочкой, но ей больно хотелось быть другой.

Она всегда слишком быстро утешала. Слишком медленно судила. Слишком охотно проливала слезу, когда вор лишался руки, или спрашивала, почему бедным и больным в суровые зимние месяцы выдавали меньше еды, чем здоровым, хотя именно они нуждались в питании больше всего.

Элоуэн знала, что мягкость равносильна опасности.

Как и её отец, она выросла и стала целительницей, хотя горожане доверяли ему больше, ведь он был мужчиной и к тому же более опытным в этом искусстве. Её отец был тихим, твёрдым и всегда беспрекословно подчинялся приказам Совета.

Его прикосновения были отстранённые, а слов он произносил мало.

Элоуэн, напротив, была нежной. Она тихо напевала себе под нос, когда растирала в ступке травы. Девушка позволяла своим холодным ладоням задержаться на пылающем лбу ребёнка чуть дольше, чем требовалось. Её сердце болело, когда женщина приходила за средством от боли для синяков в форме кулака её мужа.

Часть жителей деревни терпела её за это, ведь человеку свойственно искать утешения, но только этим всё и ограничивалось: терпением. Они не принимали её, не любили и не доверяли ей.

Но ей было всё равно. Или, по крайней мере, она старалась, чтобы было всё равно.

У Элоуэн была всего одна свобода, и этой свободой был лес.

За высокими железными воротами её города, за факелами стражников и каменными стенами, лежала красота природы. Именно там Элоуэн находила покой и безмятежность в своём суровом мире. Даже свет там казался мягче, рассеянный сквозь густой полог деревьев, листья которых со сменой времён года окрашивались в яркие оттенки жёлтого, оранжевого и красного, прежде чем безжизненно опасть зимой — лишь затем, чтобы снова стать зелёными.

Она часто ходила в лес под предлогом сбора кореньев и других ингредиентов. Совет одобрял её сборы при условии, что она вернётся до темноты, а её сумку осмотрят по возвращении.

Всё, что она приносила назад, становилось собственностью города, и потому, как бы ей ни хотелось, Элоуэн не позволялось иметь вещи. Никому не позволялось.