Ненависть и свет между нами
Ненависть и свет между нами
Ненависть и свет между нами
Три-четыре
— Возьми-и-и, возьми искру, — хрипло провыло сбоку, и из зловонной подворотни ко мне бросилась куча тряпья, протягивая едва светящиеся на кончиках пальцев руки, покрытые пятнами тлена. — Возьми, за пять мигов, за три возьми.
Я шарахнулась, выскочила из проулка, куда по глупости свернула, и едва не сбила с ног какого-то парня с уставшими глазами. Удержался, удержал меня и пнул попрошайку. Та или тот завыл, закончил, как воют на лунный круг падальные псы, и, скрючившись, отполз глубже в тень, где продолжал тихо скулить. Ныл на одной ноге, будто сквозняк в щели.
— Нормально? — встряхнул меня неожиданный помощник.
Я закивала, торопливо выдергивая себя из его рук, но он и не держал особенно. Двигался вяло, словно спал на ходу.
— Ты как с Неба свалилась... Зачем полезла в Переулки? Дорог мало?
Его глаза с расширенными зрачками, в тонкой сетке лопнувших капилляров смотрели насквозь и мимо. Пьян? Или подышал чем-то? Тогда он так же опасен, как больной тленом.
— Ты работаешь? — Зрачки, едва различимые на темной радужке, будто собранной из осколков, сжались, сфокусировавшись на узком вырезе выходного ученического платья.
— Что?
— Ты не ме́льда?
— Дурак! Я бросилась прочь.
Этот... принял меня за торгующую телом, но было уже все равно. Я окончательно потерялась и вряд ли теперь самостоятельно найду станцию с кабиной, с которой ушла по глупости. Стоило просто дождаться обратный рейс. Но там была такая давка.
Сначала меня оттеснили к краю платформы, потом я зачем-то спустилась посмотреть на рынок, что помигивал цветными огнями на палатках, а потом... Потом я уже не знала, где я.
Я никогда прежде не спускалась ниже Центра. Мы с подругами ехали в погулять Сады после Школы. На одном из уровней вошло много людей, и мы разделились. Потом я нашла свободное место на скамье, села и уснула. Я устала и плохо спала накануне, снова видела во сне день отбора. Проснулась только, когда кабина вздрогнула и механический голос, хрипнув, сказал: «Конечная».
Станция не одна, нужно просто спросить у кого-нибудь не слишком отвратительного, где ближай...
— Приве-е-ет, светлячок, — прозвучал голос, и тело заныло от сладкого озноба.
Илфирин.
Словно из теней соткался. Высокий, гибкий, красивый. Слишком красивый.
Встретить вечного внизу еще чуднее, чем угодить сюда самой. Хотя, что я знаю, кроме Школы и Общего дома? Зато я знаю только одного владеющего Голосом, который так растягивает слова. Узнала по манере говорить и зыбкому образу, отраженному в стекле, который видела раньше. Нетленный Фа-Лод.
Он пах цветами и солью, узкое лицо, звезды-глаза, волосы, как самая темная ночь. И сиял. От его кожи исходил свет, словно сочился сквозь ведомые поры. Игра искр завораживала.
— Заблудилась, ясна? Эф-Феррат не закрыл клетку, и его светлячки разбежались?.. — рассмеялся он.
Смех выламывал волю, но меня учили сопротивляться Голосу, и я старалась изо всех сил. Разве вечным разрешено использовать Голос вот так, в открытую? Или дело в том, что мы Внизу и здесь правила другие?
— Я тебя знаю? Мне кажется, что я видел тебя раньше. Помню твой запах... — Звезды-глаза блеснули рубином, губы, чувственные, яркие, больше подошедшие бы девушке, приоткрылись, кадык на шее дернулся, словно илфирин глотнул. — М-м... Изумительно. Изумительно знакомо... Помочь тебе, светлячок?
Когда он успел взять меня за руку своими тонкими, гладкими, как шелк, пальцами?
— Хочешь, отвезу обратно? — сладко пел вечный, обволакивал голосом. Уже обычным, но не менее чарующим, обещал наслаждение звездами глаз. Пальцы с выкрашенными темным ногтями скользили по запястью, будто он рисовал мне по коже острой кисточкой. — Тебе придется угостить меня. Ты же понимаешь?
Широкие ажурные кольца мерзко поскрипывали, касаясь друг друга. Наверное, этот звук и не давал мне соскользнуть.
— Вот ты где! Не успел два шага отойти, как уже предлагаешь себя первому встречному... Простите, нетленный, моя гулящая жена вечно приключений ищет. Сладкого вечера.
Меня грубо дернули, бесстыдно схватив пончике спины, обслюнявили шею, а затем сгребли за волосы на затылке.
— Потаскушка! — разорялся невидимый мне хозяин грубых рук и волок прочь по улице, а когда наконец отпустил... — Сказал же, домой иди, вот бедовая.
Парень, на которого я выскочила из подворотни, потер мутноватые глаза. Он вовсе не был пьян, просто вымотался.
— Ты и правда оттуда. С Неба. Сразу не понял... Только потом сообразил, что пахнешь, как эти... — Он грубо выругался и сплюнул в сторону.
Кто «эти»? Ме́льды, за одну из которых он меня сразу принял? Или «эти» — жители Неба? После голоса илфирин голос нижника резал слух, и хотелось уши закрыть, чтоб не слышать. А он всё говорил раздраженно и зло:
— Что здесь забыла?
— Потеря... Я потерялась... Я...
Даже собственный голос звучал ужасно, но это от того, что я, растерявшись, почти поддалась. Илфирин был сыт, более чем сыт, просто баловался. Я в тот момент была ему как десерт после ужина: полюбоваться, ковырнуть ложечкой, лизнуть взбитый в пену крем, раздавить губами ягодку и оттолкнуть блюдце.
До меня только начало доходить, что могло произойти, если бы не этот парень. В груди дернулось, я вдохнула.
— О! Не ной только, ладно? Стой ровно.
На плечи легла тяжелая кожаная куртка, придавив, будто мало мне было подступающей паники от того, что я понятия не имела, куда идти и что делать, если этот «спаситель» тоже пожелает приз за спасение.
Окутавший меня запах был странный: снаружи приторно-сладкий и терпкий, так пахнет дым от погребальных курильниц, а внутри — горький, как вкус лимонной кожуры, и такой же… яркий.
Парень потер переносицу, надавил в уголки глаз, полез в карман накинутой на меня куртки, что-то достал, положил под язык и буркнул:
— Идем. Связался с тобой…
Не разобрать, чего в его ворчании было больше, раздражения или досады, что он со мной возится, вместо того чтобы идти, куда он там шел. Домой? К ме́льдам? В одно из этих пугающих воплями, запахами и кричащей отделкой заведений, которых я так старательно огибала, что теперь не пойму, в какой стороне станция.
Вверх смотреть бесполезно, над головой если не решетки и платформы, то плотный облачный слой. Настолько плотный, что вряд ли солнечные лучи сюда хоть когда-то заглядывают. А если и заглядывают, то так же теряются в хаосе нагромождений из железа и пласта.
Зато режущий глаза пустосвет брызжет отовсюду. С вывесок, рекламо́роков, комков гирлянд и стеклянных груш с витком спирали внутри. От последних, чуть желтоватых, пустосвет хотя бы по цвету похож на настоящий.
Было не понять, утро или вечер, а может уже вообще ночь, и меня хватились, но капля в ухе эмфо́на молчала, как и мое ощущение времени. Оно сбилось совершенно, вместе с чувством расстояния и направления.
— А ты везучая, будто тьмой поцелованная, св… светлячок, — запнувшись, сказал парень и хрипло рассмеялся нелепому сравнению. — Так далеко убежала и даже не попалась никому на зубок. Почти что.
После того как подробно выспросил, где я сошла, «спаситель» велел не трепыхаться и не орать. Прижал меня так, что я оказалась у него под рукой, спеленутая курткой, как в коконе, и мы пошли.
Он повел. И я надеялась, что к станции, а не к себе или еще куда.
Когда он говорил, наклонялся к самому уху. Мне было неприятно, ведь его дыхание, не слишком свежее изначально, а может, от той штуки, что он в рот закинул, касалось моей кожи. Это вызывало диссонанс с запахом, который прятался внутри куртки и сочился из-под рубашки с задранными до локтей рукавами.
Предплечья, жилистые, сильные, выглядели грубыми, под кожей упруго перекатывались мышцы. Рисунок из хаотично пересекающихся темных линий, фигур и знаков, который я, обомлев на миг, сначала приняла за пятна тлена, тоже двигался, будто живой.
