Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Однажды, когда я расшиблась особенно сильно, отец запретил маме меня жалеть и посадил этими разбитыми коленками в угол на зерно.

Отказываться от мечты оказалось больно.

Но на этом история не закончилась. Кроме сказки в тот день я унесла с мéна фигурку. Дед отдал мне ее «на сдачу» за булку, которой я ему заплатила. Он нюхал хлеб, из блёклых глаз с деформированным зрачком текли слезы и терялся в лабиринте морщин.

Фигурку я спрятала. Юрай подсмотрел, где, отнял и дразнил.

— Анеле, — хохотал он и метался по двору и дому с моей сдачей от сказок, — где твои серебряные крылья?

Я с воем носилась следом, швырялась в него угрозами и всякой дребеденью, пока уставший от воплей отец не изловил нас обоих за воротники и не велел брату бросить причину раздора в огонь.

Пламя брызгало искрами, упавшее в горящие поленья старое серебро плавилось нехотя, мерцали и пузырились на головнях горячие капли. Такими же раскаленными мне тогда казались слезы, что текли по моим щекам, пока я смотрела. Это было больнее, чем стоять на зерне, но я не издала ни звука. Ни в тот раз, когда стояла, ни в этот, чем основательно впечатлила брата.

Он потом долго не придумывал мне новых обидных прозвищ, а однажды, уже сильно после, притащил за пазухой две горсти цветных стекляшек с дырочками. Стекляшки были еще теплые, когда он высыпал их мне на постель, где я старательно плела пояс.

— Бусы себе сделай, хоть так будешь похожа на девчонку, а не на чахлую пыpь.

Так у меня появилась новая забава, а Юрай получил вожжами за то, что таскался на озеро к сорным через древний каменный мост.

Сегодня эти поделки, повешенные под козырьком крыльца каждого дома, будут провожать меня к месту, где решится не только моя судьба. Заберут меня или нет, всё в любом случае станет иначе. Как для меня, так и для моей семьи.

Если света в моей крови будет достаточно, я покину Идир навсегда, если меньше медиума — оставят для разведения, если не будет вовсе — с Нежи и Юрая так и не снимут «холостую печать». Моя ласковая, домашняя и теплая старшая сестричка и грубоватый, быстрый на слова и поступки брат останутся одни и никогда не заведут своих семей, потому что не смогут иметь детей.

Это называется «не пройти порог». Когда третий ребенок оказывается «пустым», семья попадает под выбраковку. Но это вряд ли, иначе мои плетенки не пускали бы цветных бликов даже в густых сумерках.

— Обратное кольцо, — сказала И-Ши, повертев моё художествo.

— Почему обратное?

— Потому что сделано наоборот. Должно отпугивать, а оно притягивает. Любопытно вышло.

И-Ши — целитель. Все прочие в Доме здоровья — лекари, а она — целитель. Свет-маг. Ее привезли в Идир на смену предыдущему целителю задолго до моего рождения. Никто точно не знал, сколько на самом деле лет этой жилистой, похожей на скрипунью, женщине. Она принимала роды, следила за беременными и накладывала печати. Она никогда не улыбалась, никогда не покидала оазиса, ни с кем не делила свое одиночество и ни разу не вышла смотреть отбор. Последнее я слышала от Юрая. У брата имелась способность знать и помнить всё обо всех.

Когда я наконец вошла на кухню, тоска в глазах была у сестры, а губы искусаны у мамы. Есть перехотелось в один миг, но я поковырялась в миске с кашей, а к кружке, вспомнив предупреждение, даже не притронулась.

Прощание не складывалось. Страх мешал сказать важное, не давал обнять — гирями висел на руках, и они, руки, соскальзывали. Так что за калитку я почти бежала. По привычке коснулась воротного столба, обернулась. Мать и Нежа стояли, вцепившись друг в дружку, отец молчаливой горой — рядом. В его жестких седеющих волосах было полно древесной трухи и цветных бликов от позванивающей подвесками плетенки.

Они стояли, а Юрай подошел.

— Не ходи, — попросила я. Оставленный во дворе страх выпустил щупальца и вцепился мне в ноги. — Обещай, что сегодня не пойдешь смотреть.

— На что смотреть? На лохматое позорище в мятом саване?

— Придурок.

— Глупь пустоголовая.

— Обещай.

— Когда станут руку резать — сожми крылья покрепче, — шепнул брат, отступил вглубь двора и калитку закрыл, чтобы страх не смог выбраться.

А у меня язык не повернулся сказать, что я оставила его подарок на зеркале. Собираться привязать фигурку на край шнурка, что стягивал воротник, и спрятать под платьем, но мама позвала, и я решила, что детским мечтам не место на невестином платье.

2

Наш дом на краю поселка, так что я, сопровождаемая едва слышным звоном и взглядами, скрытыми за занавесками и ветвями, прошла почти весь Идир насквозь. Две не слишком широкие улицы одна за другой, и домов не очень много. Ветер качал плетенки, мой «мятый саван» расцвечивало, будто кто-то сыпнул сухой скомковавшейся краски. В туфлю камешек попал. А когда остановилась вытряхнуть, меня нагнала крылатая тень.

Я вздернула лицо к небу, вытягиваясь струной. Яркое солнце выбило слезы из глаз, ослепив, но то, что я приняла за крыло, было всего лишь краем тонкого облака, на миг закрывшего свет.

Камешек я так и не вытряхнула. Трогала его большим пальцем всю дорогу, пока шла к центру, где проходит отбор. Он, как домашние мелочи, тоже казался важным. Как цветные блики, как взгляды. Как мечта, которая отболит, но все равно остается.

Улицы Идира на самом деле не улицы — просто протоптанные сотнями ног дорожки. А дома расположены по спирали от центра. Зачем? Никто не знал. Привыкли и не замечали. По каменной тропе ходили редко, разве что было в ту же сторону. Но даже в этом случае старались не особенно ступать на треугольные плитки — тянуло. Как от прикосновения к воротному столбу, только сильнее. У меня пятки зудели, отец жаловался, что колени ломит, Юрай просто перешагивал. У него ноги длинные, ему его шага хватало. Чем ближе к центру, тем слабее ощущалось.

Центр был сплошь выложен камнем. Ни деревца. Ни травинки. Серп каменного Первого дома с колоннами и возвышением мерцал мороком парадных лент. На одной — знак хозяина Идира: полуразвернутое крыло, больше похожее на кривую ладонь с растопыренными пальцами, и силуэт башни. На другой — башня на фоне звезды с лучами разной длины, вписанной в спираль.

Глас, похрипывая, говорил о Падении. О тьме, затопившей мир, о пламени, поглотившем тьму, об илфирин, уничтоживших пламя и удержавших наш мир над голодной бездной, и о свете, который несут те, кто будут избраны, чтобы продолжать держать. Когда слышишь впервые — веришь, а потом по едким ухмылкам и тоске, гнездящейся на донце глаз, понимаешь, что это всего лишь очередная сказка об анхеле́. Только вместо крылатого чуда — алоглазый и прекрасноликий ужас. Я не видела илфирин — так говорил Юрай. А еще он говорил, что сегодня увижу.

Собравшихся зрителей было не так и много, как и нас, шестнадцатилетних. Идир невелик, и все друг друга знают хотя бы в лицо. Но в лицо друг другу никто не смотрел.

Я была не единственной, чьи родные остались дома. Так легче. Легче проститься, где тепло.

Провожающие не заступали на каменный круг, но расступились, пропуская меня, и их взгляды скользили, причиняя беспокойство, как камешек под пальцем. Я прошла и заняла место позади остальных.

Вызывали по списку. Называли имя семьи, и кто-то подходил к столу в центре, протягивал руку...

— Порог… Порог… Медиум… Пусто. Руку для печати. Порог…

На другом краю площади стоял тент и кресло под ним. Пустое. Охрана. Темные. Их лица были под масками, на нагрудных пластинах — тот же знак, что и на мороке, крыло-ладонь. Зачем охранять пустое кресло?

В спину посмотрели. Я вся застыла внутри, так мне стало страшно, но не обернуться не могла.

Юрай был прямо позади.

Я бросилась, толкнула его в грудь. Я понять не могла, отчего не хотела, чтобы он приходил, но знала.

— Обещал! — сердцем кричала я, потому что страх душил, и у меня не было голоса, но брат понял.

— Забыла.

Он вложил в мою руку фигурку с крыльями, горячую от его ладони, и снова велел держать крепче, когда позовут к столу.