Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Мои губы едва разлепились, голос хрипел:

— Брат. Был.

— Это хорошо, что не любовник. Ты сильная. Есть шанс попасть в хорошее место. Повыше. Нетленные всегда выбирают чистых.

3

Что это было: сочувствие или совет? Я попыталась улыбнуться, давая понять, что я все поняла и про уборную, и про койки, и про чистоту. Поднялась, опираясь на стену. Локтем, потому что в раны на руках попала грязь, и с каждой минутой болело и дергало все сильнее. Плащ илфирин запылился. Он был мне велик и волочился по полу. Как я только не наступала на него, пока шла? Наверное, темный придерживал.

Все еще стоит. Почему не уходит?

— Он… Они все?.. Всегда так жестоки?..

— Хозяин, который режет больное животное, жесток? Вам летопись Падения в школе не читают? Огненный дар табу после Эпохи Пламени, когда дрaйхи и другие огненные выжгли полмира. Выжгли бы и весь, если бы не илфирин.

Я потянула с плеч хозяйский плащ. Темный качнул головой.

— Оставь, он даже не вспомнит.

Наконец ушел.

Я толкала дверь, пока не сообразила, что она открывается в сторону, ныряя в перегородку, как внешняя. Затем избавилась от плаща. В уборной было много чуждого, но относительно понятного. Самой непонятной вещью в комнате выглядела я. Так мне показало зеркало.

Я посмотрела на свое лицо в следах от пыли и слез. В проколах на коже все еще посвечивало, глаза тоже… Спазм заставил согнуться над похожей на ракушку чашей для умывания. Из металлического носика тут же пошла вода, с мерзким звуком втягиваясь в отверстие на дне, и меня снова скрутило. От горечи жгло во рту, невыносимо болело. Руки, сердце…

— Думаешь, тебя заберут?

— Думаю, тебя заберут, коза.

— А ты и рад будешь?

— Еще бы. Меньше возни с глупой курой.

— Юрай… А если у меня света нет?

— У всех есть. Не все видят.

От огня очень много света. До сих пор брызжет…

Я сунула руки под теплую воду, боль выбила пузырики на коже, но стало легче. Тогда я содрала с себя платье и встала в другую каменную чашу, на полу. Вода тонкими струйками хлынула отовсюду. Мерцающая энергетическая завеса не давала брызгам разлетаться, на узком мониторе на стене, прямо поверх покрытия, мигали цифры. Остановились. Три минуты. Дохнуло горячим воздухом, как на площади, когда…

Я сдавив пальцы в кулаки, забыв о раненых ладонях, и вскрикнула. В чашу быстро закапало красным. Схватила полотенце из-под крышки держателя, завернула гулей вокруг кисти. Вспомнила про аптечку. Нашла…

Если что-то болело или кто-то ранился сильнее, чем можно было обойтись едкой настойкой и куском полотна, мы бежали в Дом здоровья. Там были разные приспособления и средства, настойки, пилюльки. Все это теперь лежало в ящичке аптечки, которую я вытащила из тумбы под умывальником.

Сходу опознала только пластырь. Пришлось перебирать и читать. Литерные знаки были мелкие, читала я плохо. Ни книг, ни планшета в доме у нас не имелось, а школьная грамота без повторения забывалась быстро. Ко всему на коробках и флаконах оказалось слишком много непонятных слов, но я кое-как справилась, ориентируясь на прочитанное и на внешний вид средства.

Когда пленка бинта залепила ладони, боль стихла и дергать почти перестало.

Мое платье и белье валялись неопрятной кучкой на полу, туда же я бросила полотенце. Кто бы объяснил, что с этим делать?

Смех, похожий на вранье карканье, вырывался толчками, и я прижала руками рот. От того, что смеху некуда было деться, меня стало колотить.

Отпустила. Потом отпустило и меня.

Снова размазала соль по лицу, щипками отозвавшуюся в ссадинах от серебряных когтей, поднялась и методично исследовала все, что могло открываться.

Спустя недолго время я лежала на одной из постелей, которые щелчком откидывались от стены длинной комнаты. Я выбрала ту, что располагалась под окном, закрытым сейчас пласт-шторой. В щели сочился день, настырно лез под сомкнутые веки, и я отвернулась к нему спиной. Жаль, подушки нет, под которую можно спрятать руки. Под подушкой вообще много всего спрятать можно. Но здесь было только возвышение на матрасе, поэтому я просунула руки под себя.

В ладони стучало.

Из странного еще. Найдя в одном из встроенных в стену шкафов тонкую короткую рубашку и штанишки, я бросила свою одежду в обнаруженный в процессе исследований утилизатор, а плащ илфирин забрала с собой. Снова накинула на плечи, утонув в нем. В нем же легла на постель, вытянувшись. Длины хватило, чтобы укрыть и пятки, и пальцы, за которые так любят хватать ночные страхи, стоит хоть краешек высунуть.

От ткани пахло травой под снегом, первыми цветами, белыми, прозрачно-синими на донце, холодно и сладко, едва ощутимо. Принюхаешься — пропадет, а стоит забыть — снова есть. Как страх, о котором нас учат молчать с самого детства, потому что его не разделить ни с кем. Мы рождаемся одни, одни уходим, и гнев у каждого свой.

У меня почти ничего своего. Только страх и шрам на ладони, который скоро затянется. Так лучше, наверное, ведь пусть я пока еще в Идир, я больше ему не принадлежу.

— Интересно, как там, в Навьгорде?

— Никто не вернулся.

— Так плохо?

— Или наоборот. Что пристала, назо́ла? Будто я знаю больше тебя...

— Знаешь.

— Не так, как в Идир, уж точно. Шевели ногами, замаялся тебя, ползня снулого, ждать.

А имя? Мне оставят хотя бы мое имя? Буду вспоминать его всякий раз, как лягу и закрою глаза, тогда не забуду, даже если дадут другое.

Меня зовут Анеле Ренат из оазиса Идир, у меня сестра и бра... В ладони ударило сильнее.

А потом в дверь.

Стучали.

Я вскочила, наступила на край плаща, едва не расшибла лоб. Скрипнув ладонями, отодвинула дверь. С минуту не могла сообразить, как открыть внешнюю, и пятна в глазах мешали, будто я на солнце таращилась, но в комнате было сумрачно, а пятна от того, что вскочила.

Наконец пошипело и открылось. Голос ворвался в щель раньше:

— ...ра? Как вообще заперлась? Запираться не смей. На!

Темный был тот же. Сунул мне в руки пласт-контейнер и смотрел непонятно. Больше на плаш, чем на меня, а я — за него. Снаружи была ночь. И пустошь. Красная и серая. Луна воспаленным глазом глядела вниз, на огрызки скал, камни и песок с неподвижными ежами игольных кустов. Поднимется ветер — побегут.

Мобили стояли. Идира и видно не было, только Край на горизонте, едва заметный на фоне темного неба. Вереница вешек с маяками и натянутой между ними энергосетью охраняла лагерь, гудела едва слышно.

Я проспала отъезд. Я никогда не была за границей оазиса настолько далеко, что не видно опорных столбов ограды. Только Край краем. Как так?

Встряхнутый контейнер начал нагреваться в руках. Я села. Подобрала босые ноги под край плаща. Теперь донце контейнера грело колени, а все остальное зябло. Воздух был тяжелый, как после пожара, и дышалось трудно, будто высоко в горах.

Меня Юрай... Юрай тайком водил за каменный мост, я была едва живая от усталости, пока пришли, но оно того стоило. А здесь не было ни слёзок, которые звенят, ни щекотных, похожих на комья пуха, венчиков снёжек, и эха здесь тоже не было. Никакого. Только дышать нечем.

— Выспалась? Ешь, — темный кивнул на контейнер, посмотрел на мои неловкие попытки открыть, подкатил глаза, протянул руку, сковырнул крышку. Вкусно запахло мясом и хлебными клубнями. Рот наполнился слюной в одно мгновение.

Ложка нашлась в специальной выемке. Я поддела кусочек из контейнера.

— Горячо, — предупредил темный и посмотрел с брезгливой жалостью, когда я подула на то, что собиралась отправить в рот. — Вот же... Я некромаг, а не нянька...

— Тогда зачем?..

— За деньги! — огрызнулся мужчина и отвернулся, грустно опершись плечом в край проема.

Он старался быть грубым, но ему стоило начать это делать сразу, а теперь время упущено. Я не верила в его грубость, он понимал, что я не верю, однако продолжал из упрямства. Невысокий, но крепкий, с жесткими, как перья, черными волосами и кривоватым острым носом, охранник был похож на потрепанного корша или ворна. Последние, более крупные, чем обычные ворны, жили в огрызках старой башни на Старом Месте и редко появлялись в оазисе. У нас считали, что если ворн во двор залетел — к удаче.