Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Его.

Как подошел так близко, что я не заметила? Давно ли стоит здесь, наблюдая? Возможно то, о чем говорил Пехт, прямо здесь или отведет в мобиль? Мой или свой? Как это будет?

На нетленном рубашка без рукавов, ткань тонкая и на просвет видна грудь и рельеф торса. Я знаю… чую, что он как камень, живой камень, что врос корнями в мост над Прорвой, только вместо темных прожилок — серебро.

И ведь он даже рта не открыл, не сказал ничего, а меня тянет, как на привязи, как в бездну провала, когда стоишь на Краю и смотришь вниз.

От запаха холодной травы голова пошла кругом, холеные пальцы с длинными ногтями придавили порез от ножа, и теперь обе руки болели, и лишь эта боль не давала поддаться.

Ближе. Чтобы дышать…

Коснуться. Прыгнуть. Шею подставить…

Чтобы мой свет, что лился с ладоней на площади, стал его.

Чтобы — не больно.

Но стало только больнее.

— Терпи, — будто сквозь сжатые зубы процедил нетленный.

Его пальцы безжалостно сковыpнули пленку бинта с обеих моих ладоней. Та, которую ранило мертвое железо, лежала в обычной руке, та, на которой ожог, распухшая и воспаленная, — в когтистой лапе из серебра. Обе были холодные. Он и сам был холодный, хотелось лбом прижаться, как к корпусу мобиля. Я качнулась навстречу.

— Терпи, — повторил илфирин, едва шевельнув ртом, а у меня ноги подгибались даже от этого, едва уловимого звука, который резонировал с вещью, что пряталась под тентом, уже закрытым на все кольца.

Крылья носа вечного вздрагивали, под верхней губой стали заметны иглы клыков. Блеклого света от ограды и мелких светильников по углам мобиля было достаточно, чтобы видеть, но поднять взгляд выше, к глазам, моих сил не доставало. Их едва хватало на то, чтобы… терпеть.

Стояла я наверняка лишь благодаря рукам илфирин. Смотрела на волосы в искрах капель, будто в них снежинки таяли, и жадно, со всхлипами, вдыхала прохладу со вкусом талой воды и первых цветов, что распускаются прямо под снегом. Смотрела, как с пальцев, что охватили мои запястья, сочится блеклый, похожий на рассветную дымку, свет и гаснет, растворяясь, впитываясь.

Боль ушла вдруг, из меня будто кости вынули.

Повело.

Не удержалась.

И правда — как камень. Только… живой.

По телу вечного пробежала мелкая дрожь, в груди глухо толкнулось. Когти серебряной руки придавили мне плечо у основания шеи, одно движение и проткнут.

Сейчас… Сейчас возьмет…

Я хочу, чтобы…

Он перехватил, сдавил плечи, отстраняя. Моя голова, как у тряпичной куклы, мотнулась назад, подставляя горло. Он склонился. Высокий, как Юрай, или даже выше. Шумно вдохнул, едва касаясь краешками клыков там, где под кожей неистово билось.

Я втягивала воздух короткими судорожными рывками, мучаясь от того, что он все никак не…

— Терпи, — вновь сказал нетленный, снова мотал плащом, капюшон накинул, подхватил как ребенка.

До входа в бокс оказалось всего четыре шага, а я шла целую вечность. И все эти четыре шага — целую вечность — он не меня, так и не тронул. Отнял только боль. Внутри, уже в мобиле, усадил на постель, вернулся с перевернутой мною аптечкой. Выпутал из плаща руки, вялые и безвольные ровно до момента, как он вновь коснулся голой кожи.

Жалкие звуки, всхлипы и мольба в голосе, который точно был мой, и мучительное притяжение. От притяжения было так же больно, как от всопавшейся раны, и так же пульсировало. Казалось, что я схожу с ума.

Меня колотило от запаха антисептика, потому что он не давал мне слышать цветы под снегом. Я порывалась сбросить капюшон, мешающий посмотреть на невыносимо прекрасное лицо, пока вечный не велел сесть ровно. Я повиновалась, дрожа теперь уже от его голоса, но ослушаться не могла, потому что он попросил.

Я жадно следила за руками, накладывающими повязку. Только их было видно. Иногда его пальцы замирали, и время натягивалось струной у меня внутри. Тянуло прилечь, почувствовать щекой его руку в панцире серебра и другую, белую. Потереться о нее, поймать губами подушечку пальца…

Вытянувшиеся когти дернулись, кольнули кожу. И снова:

— Терпи. — А потом: — Спи.

Глаза послушно закрылись, жгучее наваждение медленно отпускало, а я снова шла по мосту с братом.

Отстала. Видела силуэт в тумане и контуры крыльев, сотканных из тени и подсвеченной серебром туманной взвеси. Другие. Как у фигурки, что осталась лежать где-то в пыли на площади в Идир. И волосы были другие. Длинные, а не короткие, как Юрай носил. И вообще это был не он. Но это не важно. Туман путал ноги и мешал, и сколько бы я ни пыталась идти быстрее, расстояние между мною тем, кто шел впереди, оставалось прежним — четыре шага. Целая вечность.

Когда наконец наступило утро, оказалось, что я потеряла туфлю. Ту самую, с камешком.

5

Я лежала на спине, по потолку, чуть покачиваясь, скользили блеклые полосы сочащегося сквозь щели пласт­шторы света. Под спиной покачивалось тоже. Мы двигались.

Вчерашняя ночь спуталась, и я уже и сказать точно не могла, что именно было явно, а что пригрезилось, как каменный мост и непохожий на себя Юрай. Слишком взрослый. Стал бы он когда-нибудь таким, как приснилось? И, может, хорошо, что он так и не оглянулся на том мосту, значит, когда-нибудь мир позволит ему родиться снова. Тот, кто оборачивается, прощается, потому что уходит навсегда. Это было в сказке об анхеле, крылатых людях, которые жили в горах за Старым Местом. Они верили, что родятся снова, потому клали своим умершим в лодку из лозы крылатые фигурки и перо. Крылья — чтобы снова летать, а перо, чтобы было тепло. И отдавали тело пламени.

В Идире тоже сжигали мертвых, но если кто-то уходил навсегда, тело оставляли в специальном боксе в Доме здоровья, а на следующий день забирали запаянную капсулу с прахом, и на ограде оазиса появлялась новая клетка для искры. Ночью они мерцали, как далекие небесные огни. Даже после тех, у которых при жизни стояла «пустая» печать. От Юрая искры не осталось, а его убийца…

Меня окатило душным, стыдным жаром. Я вспомнила, как вела себя ночью, когда илфирин прикасался ко мне. Или все-таки сон? Но вот его плащ сбился комком у меня под боком, и руки совсем не болят. И откуда бы мне помнить, как вздрагивали крылья носа, ловя запах моей боли, как приоткрывался красивый, будто кистью очерченный рот, оголяя иглы клыков, и как глухо стучало в каменной груди живое сердце. И разницы между прикосновениями обеих рук нетленного не было никакой.

Он всё твердил: «Терпи». Кому? Меня он мог попросить. Как велел спать, когда закончил с моими ладонями.

Мобиль качнулся и встал. Я села, отогнула пластинку шторы и посмотрела наружу. Снова привал? Но никто так и не вышел натягивать сеть периметра.

Опустила ноги с постели. В пятку левой ткнулся край ящика аптечки, под правой оказалась туфля. Одна. Теперь я точно никуда не выйду, разве что в том шкафу с одеждой еще и обувь есть, только я ее просто не нашла. Вот и посмотрю.

Я чувствовала слабость, но больше не знобило, и жара не было. Хотелось вымыться и поесть. Или попить хотя бы. Я потянула с постели плащ, которым, кажется, укрывалась вместо одеяла, набросила на себя.

Запах холодной травы исчез. Теперь там был только мой собственный. Пыль и сор, собранные ночью краем ткани, что волочилась по земле, пропали. А вторая туфля нашлась. У самой двери наружу, на ступеньке. И камешек был внутри, теперь — под пяткой. Серый, совсем обычный, каких полно на любой дороге. Сложно сказать, тот ли самый, что попал в обувь в Идире, или другой, ведь я его не видела. Но на ощупь был совсем как тот.

Душ. Три минуты. Свежая рубашка и штанишки. Другой одежды в боксе не было. Так что туфля нашлась очень кстати. Затем в дверь постучали.

Это мой надзиратель пришел покормить. Молчал, но очень выразительно, будто ему язык узлом завязали, и он всё пытается его у себя во рту распутать, а никак. Под глазами Пехта темнели круги, и выглядел он… потухшим, как свечной огонь, яркий во тьме и тут же блекнущий на свету.