Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Он снова странно смотрел на плащ нетленного на моих плечах и еще страннее на меня: прикрыв веки и как бы скользь. Удивлялся. Я не стала ему мешать удивляться, сама справилась с крышкой на потеплевшем от встряхивания контейнере и не предлагала ни присесть рядом, ни угоститься кашей из незнакомой желтой крупы и кусочков овощей.

Было прохладно, на траве поблескивала роса, солнце лениво карабкалось вверх и пока не слишком преуспело. Выходит, прошло всего три-четыре часа?

Двое охранников, сопровождав третьего, волокущего на плече длинный сверток-кокон, шли прочь от вереницы мобилей к камням. Темный тоже смотрел на них, потом скосил глаза на меня.

— А?..

— Сожрал, — хрипло отозвался Пехт и, вытянув руку, поймал сползший с моих колен уже пустой контейнер.

— Кого? — сдавленно спросила я, прикипев глазами к спинам уходящих и чувствуя, как ползет по ногам озноб. Спрашивать, кто, было незачем.

— Смáла. Того темного, что с мертвым железом работал на отборе в Идир.

— Свет… — Голос сорвался. — Свет выпил?

— Кровь. Смал же некромаг, вроде меня. Был. Сколько там света?

— У всех есть. Не все видят, — тихо ответила я словами брата, но Пехт услышал и снова смотрел с подозрением, как вчера, когда я предложила разделить ужин, или будто что-то дикое сказала. — Но разве они не светом… питаются?

— Не светом одним, — сказал Пехт, буравя взглядом, словно ждал, как бывало ждал учитель в Школе, начиная фразу, которую следовало продолжить.

Я не знала ответа и темный отвернулся, потом дернулся, быстро подобрал контейнер и захлопнул дверь у меня перед носом, едва не прищемив край плаща.

— Свет и явь, нетленный.

— Тебе велено было следить за ней…

— Я сле…

В бок мобиль грохнуло.

Голоса звучали глухо. Пехт еще больше хрипел, вечный говорил куда тише — слова едва разобрать, но снова проняло ознобом, и я застыла, скомкав в горстях ткань плаща и боясь шевельнуться, будто бы он услышит, войдет и… Что именно «и», я не успела додумать.

Снова ударило.

— Тебе. Велено было. Следить.

— Я… буду… лучше, хэлль.

— У нее были открытые раны, а ты забыл дать ей септ и помочь с аптечкой. Ты невнимателен умышленно или от старости, Пехт?

Я ск… сказал, где взять, — просипел темный, словно что-то сдавливало ему горло. Кто-то…

— Зачем ты говорил с ней словами темной схимы?

— Она первая… начала. И раз ее брат… Я подумал…

— Тебе не нужно. Просто следи за ней. Внимательнее следи.

Мобиль едва уловимо качнулся, и голоса стали еще тише. Они отошли?

— Снова будем ждать? — Это Пехт говорил. — Уже без контура? Смал мог не успеть дать знать, каким путем мы будем возвращаться. И так всю ночь прождали. Никто не придет.

— Всегда кто-то приходит.

Мой мир и раньше был невелик. Ограничен краем плато, на котором расположен Идир, или просто Краем, как его называли. Юрай, взяв меня в горы за Старое Место, позволил мне посмотреть наружу сквозь щелку, я поняла, что мир куда больше, но не особенно стремилась познакомиться поближе, слишком неприветливо всё выглядело. Нежа, к примеру, даже за ограду оазиса ни разу не выходила, не говоря о том, чтобы мост пересечь.

Сейчас мир сузился до размеров бокса, и это был очень скучный мир. Можно ничего не делать день, два, смотреть в потолок или в окно, лежать, закрыв глаза, потому что за окном ничего не меняется, только оттенки серого и багрового. А потом начинаешь ходить из угла в угол, садиться у двери наружу и ждать по часу, а то и дольше, пока придет надзиратель.

Я развлекала себя как могла. Перележала по очереди на всех шести койках, выбирая ту, где мне будет удобнее всего. Теперь на первой я спала, а с другой, той, что напротив, смотрела в окно, убирая штору. Прочие не пригодились.

Я читала инструкции в аптечке — больше было нечего — и придумывала смысл непонятным словам.

Наводила порядок в шкафу, перекладывая совершенно одинаковые штанишки и рубашки то так, то этак, и жалела, что вся одежда одного цвета, светло-бежевого. Как белье на койках, как матрасы и полотенца. Наверное, поэтому я продолжала таскаться с плащом, будто ребенок с надоевшей, но любимой игрушкой — у него был другой цвет. Бывалo, я утыкалась в ткань носом, чтобы почувствовать тот запах, но он остался лишь в моем воображении.

Я стала раздражаться, когда начинало темнеть. Это означало, что нужно ложиться спать, а мне было… Нет, не страшно, просто случались сны, спасение от которых я находила лишь под душем.

Три минуты под хлещущими холодными струями, три минуты, чтобы прийти в себя после четырех шагов, которые илфирин нес меня в бокс на руках и остался, а не ушел. Такой вот сон. А когда три минуты истекали, я говорила себе: «Терпи», заворачивалась в плащ и в одеяло, потому что зуб на зуб не попадал, открывала штору, опускала койку напротив и садилась на ждать утра.

Иногда, когда ночные облака расползались, можно было видеть колючки небесных огней и шлейф Серой Дороги. В школе нам объясняли, что это камни и пыль от умирающей луны, которая когда-нибудь развалится окончательно, но пока лунный диск был диском, похожим на надкушенную лепешку, низко нависающую над горизонтом. Дома, в Идире, мне доводилось видеть рассвет, когда солнце вставало прямо за луной, тогда шлейф превращался в косовище, а луна — в круто изогнутое лезвие, занесенное над миром. Отраженный свет бил вверх бледно-золотой струной, будто мир — бусина на нитке.

— Обрежет, и мы все того, — ляпнул Юрай, как всегда подкравшись.

Это породило череду кошмаров. Когда я, захлебываясь слезами, признавалась, отчего начала устраивать истерику всякий раз, как спать идти, Юраю тоже стало спаться плохо. На животе ему было неудобно, а на спину лечь мешала зудящая от крапивы задница. Он частенько неудобно спал. На нём вечно, как говорила соседка, шкура горела куда-нибудь влезть или набедокурить.

Ему едва восемь сравнялось, когда он впервые за ограду вылез. Тесно ему было внутри, наверное, как мне сейчас.

Сколько ещё ехать? Про меня будто забыли. Только нер Пехт исправно носил контейнеры с едой. Стучал, открывал дверь и иногда оставлял на ступеньке и тут же уходил, а иногда оставался ждать, пока я ем. Утром или вечером. Но я ни разу ещё не угадала, в какое утро или в какой вечер это случится.

Я не могла выйти сама, замок на двери теперь не слушался. Даже на щёлочку не открывалось. Поэтому, когда приходил темный и оставался стоять, подпирая плечом край проёма, я, как могла, растягивала порцию. Пока ем — дверь остается открытой.

Он больше не говорил. Всё правильно. К чему рисковать, болтая со мной? Он и так рискует, работая на илфирин. Зачем? Ах да, за деньги.

Зато он мог слушать. И слушал. Смотрел иногда так, словно отвечал, когда просилось «да», или дергал ртом, когда был не согласен, или покашливал, отворачиваясь, когда его что-то забавляло. И я продолжала говорить сама с собой, но и с ним тоже.

Я ни разу не жаловалась, что с ума схожу взаперти, а вчера не выдержала. И сегодня утром вместе с завтраком получила комплект одежды: ботинки, штаны, тонкий облегающий свитер и куртку.

Ожидание превратилось в пытку. Обед мне оставили на ступеньке, и мобиль почти тут же снова двинулись, значит, вечером?

Да, вечером, но следующим, а не тем, когда я ждала.

6

Это были первые деревья, что я увидела после Идира. Неприятные, с узкими длинными листьями. Ветер касался ветвей, и они шевелились, как ключья паутины.

Лес рос в большом котловане. Когда мобили въехали, сразу стало сумрачно, будто не середина дня, а вечер. Представляю, как здесь темно ночью.

Да еще и мелкая сизая пыль. Она брызгала из-под днища мобилей, как вода, клубилась, липла к окнам, и к моменту остановки сквозь стекло было уже ничего не разобрать.

Долго было тихо. Значит, остановка не короткая, иначе Пехт пришел бы почти сразу. И хоть я ждала, раздавшийся стук заставил вздрогнуть.

— Потом поешь, — разлепил губы темный, чем меня удивил. Я давно не слышала его голоса и успела отвыкнуть, потому что в моей голове во время наших односторонних бесед он звучал иначе, теплее и... не скрипел. — Одевайся и выходи.