Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

— Попалась, мякотка, — обдавая вонью, просипел мехлюд.

Половина его лица была железной маской в хлопьях ржавчины, в глазнице подергивался взор с синей светсферой, из-под маски в горло, как жирные черви, тянулись, пульсируя, трубки. Из мест, где неживое соединилось с плотью, сочилось зеленоватой сукровицей и черной жижей, а из спины паучьими лапами торчали манипуляторы, между которыми искрило поле щита.

Я хрипела, вытягивалась, дергала ногами, тщетно пытаясь нащупать под собой опору, воротник свитера удавкой стискивал горло. Сознание мутилось.

«Где твои крылья, Анеле?» — кричал сквозь туман и пламя Юрай и протягивал на ладони тлеющее по краям серебряное перо.

— Тепленькая, — проскрежетал мех, выпростал длинный синеватый язык и потянулся к лицу.

Воздух дрогнул, вскрикивая от пронесшегося серебряного росчерка. Мои распахнутые глаза обожгло холодом и светом, а меня саму отшвырнуло назад, вцеплявшись спиной, всем телом в мобиль.

Я, полуослепшая, полуоглохшая, съехала по стенке и так и осталась стоять, раскинув руки и растропырив пальцы, прижимая ладони к корпусу мобиля.

Мех дернул брызжущим обрубком, собираясь развернуться, отсюда, где прежде была кисть, змей вытягивалась шипастая плеть, треща энергетическими разрядами. В другой руке, в клетке скрюченных пальцев, зрел колючий багровый сгусток. Щит за спиной налился гнилостно-рыжим, но снова сверкнуло.

Стремительная, словно растянутая в пространстве серебристоволосая крылатая фигура, очерченная золотым ореолом, обогнула мехлюда. Слепяще белое крыло развернулось, перья свернули острыми кромками лезвий и пронзили наискось, распахивая тело от бедра до плеча.

В тот же миг меня, как из душа, окатило липким и горячим.

Я успела моргнуть, увидеть, как мех, кашляя черной жижей, пытается собрать разъезжающееся, разваливающееся туловище. Потом со лба потекло, я поняла, что по мне течет, стиснула веки и зубы и…

— М-м-м…

Я была в этом вся! Целиком!

Меня затрясло.

И тут откуда-то взялся Пехт.

Как я его узнала? Может, благодаря изумрудным знакам, что отпечатались на изнанке век, или потому что в серой мгле закрытых глаз мне привиделся силуэт с птичьим черепом и костистыми руками, поросшими враньим пером. Я откуда-то знала, что это именно Пехт и что он где-то еще именно вот такой.

Темный отлепил меня от мобиля, проволок с полметра, открыл дверцу и толкнул внутрь.

7

— Ма... Ма... — рвалось изнутри, я давила на панель в душе скользкой рукой, размазывая красно-бурую жижу по стене, но три минуты вышли, а с меня все еще текло таким же красно-бурым, по лицу, волосам.... — Ма... Ма...

Я боялась вдохнуть, потому что это попадет внутрь вместе с воздухом, которого становилось все меньше, а воды больше не было.

— Ма...

— Бездна, — ругнулся вломившийся в уборную Пехт. Выдрал заклепку на рукаве, оголил запястье с полосой браслета и приложил к панели.

Тут же хлынуло во все стороны, разлетаясь по стенам. Красные ручьи побежали по полу, собираясь у порожка, потому что темный заступил ногами на паз контура и ширма душа не закрылась, только гудела и щелкала. А красное все текло и текло.

Стоя под душем вместе со мной, Пехт содрал с меня куртку, а свитер, недолго думая, разорвал. Ткань раздалась наискось, я снова вспомнила, как мех пытался стянуть соскальзывающими руками расползающийся торс. Меня стошнило.

В глазах сделалось темно, от того что я никак не могла вдохнуть, так свело все внутри, а Пехт, не давший мне свалиться, встряхивал, дергал, тормошил, и орал в лицо:

— Попало? Кровью в рот попало? В глаза? Ну!?.

— М-м-м… Не-е-е…

— Ранило? Где болит? — Надсаженный скрипящий голос ввинчивался в уши.

— Ды… дышать… — просипела я и осела, повиснув тряпичной куклой.

— Глядь, — брякнул Пехт, хватая меня крепче.

Вздернул, прижал, задрал подбородок твердой горячей рукой, в нос тут же налило воды, а темный сдавил свербящий нос и сильно и резко дунул мне в рот.

Воздух пошел носом вместе с водой и слезами, а внутрь — нет. Я захрипела, и тогда Пехт ударил проклятием по панели. Сверкнуло, в меня будто сотня иголок вонзилась разом, повалил едкий дым, завыло…

Вода больше не текла. Было оглушительно тихо и кто-то другой… Он держал меня, и не было муки слаще, чем задыхаться в его руках.

— Пехт, вон пошел. — И мне, Голосом: “Открой глаза”.

Открыла и утонула в серебре с алыми брызгами.

“Смотри.”

Смотрю… Большего и не надо. Даже дышать.

“Дыши.”

Дышу… Вдохнула и ничего. Ничего не вышло. Серебро его глаз меркнет, скоро совсем не останется, только багровая темнота. И голос. Два голоса.

— Еще раз. Со мной. Дыши.

И не было муки горше, потому что он…

— Теперь сама.

…отвел взгляд.

А я дышала влагой, едким дымом, что все еще сочился из разбитой панели, но лучше дым, чем вонь того, что было на мне прежде. Воды на полу, грязной, бурой, мутной, натекло почти по щиколотку, она втягивалась медленно, наверное, отверстия слива в углу для душа забило.

Брызги и потеки были везде. На нетленном тоже. Подсохшие еще до того, как он сюда вошел. И теперь все это поплыло…

Снова спазмом сдавило горло…

“Спи.”

…и отпустило.

Я будто в колыбели. В гамаке под яблоней. Солнце светит сквозь ветки, подмигивает лазурь, блики скользят по лицу, теплые, гладят… Мне щекотно. Я прячусь под плоской подушкой, набитой шуршащей шелухой, и голоса звучат глухо, издалека, ненастоящие.

— Пехт! На корм пущу… Почему она голая?

— В кровище вся была и в го… грязная, нетленный. Вы когда меха распи… половинили, на нее всё и хлопнуло. Там на мобиле до сих пор картинка де… декоративная в полборта. Крылышки, глядь. И сами вон весь в киш…

— Пехт, — оборвал его илфирин.

— Простите, хэлль, нервы, — повинился темный. — Э-з-э…

— Что?

— Грязно тут. Из уборной натекло, а мы по боксу разнесли. Натоптали. Прибрать бы...

— Вот и приберешь.

Пауза.

Картинки вспышками, будто книгу листаешь быстро-быстро, страницы с текстом мельтешат, и вдруг...

Нетленный ко мне спиной, голой, на коже странный знаки, как куски мозаики, осколки, перья, волосы влажные, на конце пряди набухла капля, упала в ложбинку позвоночника и скатилась, закованная в серебро рука повисла плетью.

Пехт лицом. Осунувшийся, страшный, в мокрой одежде, глаза в темных кругах наглые, руку приподнял, и в ней что-то собирается из мерцающих зеленоватых нитей.

— Руками. Пехт.

— Да, нетлен… А она точно спит?

Над плечом блеснуло серебро глаз. Когтистые пальцы шевельнулись.

Навстречу.

Солнце коснулось моей руки, пробралось под подушку, и я прижала, спрятала его, как прятала подарки брата. Так надежнее. Теперь не потеряется.

Сон укрыл мягким темным плащом с запахом прохлады и первых, растущих прямо сквозь снег, цветов.

Запах все еще щекотал нос, а солнце куда-то делось из-под подушки. Наверное, переплавилось в тепло, которого было полно в моем сне. Кто-то копошился рядом, сопя, влажно шурша и поругиваясь. Я открыла глаза.

Подушка оказалась свернутым черным плащом, на мне была простынь, Пехт, сидя на корточках, возил по полу полотенцем. Еще одно полотенце свисало с края емкости, в котором я опознала пластовый контейнер из шкафчика под умывальником, где хранились шампуни и мыло. Контейнер стоял чуть позади Пехта, сквозь тонкую стенку просвечивала вода, заполняющая импровизированное ведро почти до верха.

— Утро?

Пехт дернулся, припал на колено, задел ногой контейнер. Плюхнуло. Потекло.

— Глядь… Гадство.

Темный шлепнул полотенце на пол, проводил глазами юркие ручейки и посмотрел на меня. Глаза были серые. Уставшие потому что. Морщины тонкой сеткой разбегались от покрасневших век. Взгляд все равно как у врана — будто по дну шершавой ложкой скребет. Да еще и с укоризной. А в бровях волоски седые, оказывается, есть, и среди ресниц. Торчат иголками.