Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

— Утро уже? — снова спросила я, приподнимаясь и подтягивая простынь повыше, ведь на мне только белье.

— Утро? Может и утро. Я уже с час вожусь. Как хэлль ушел. Сначала выгнал меня в коридор, а сам тут сидел. Прямо на полу. Страшный, словно бездный грех, и с изумлением во весь свой нетленный лик, потому что ты его за пальцы взяла, за те, что в панцире, руку к себе притянула и под плащ, на котором головой лежала, спрятала. Спала, улыбалась и держала так.

— Что в ней такого особенного?

— Ничего особенного. Совершенно. Ровным счетом ничего и свет. В этом совершенство.

— Ничего не понял.

— Все ты понял. Проваливай. В душевой прибери и почини, что сломал. Здесь потом все вымоешь. После.

— После чего?

— Пехт. В этот раз ты наглее, чем обычно. Следующий мой караван уйдет без тебя.

— Ваша воля, хэлль.

Вряд ли я могла слышать разговор, пока спала. Приснилось?

Я держала его за руку!

Тело пробило дрожью, и Пехт заметил. Потянулся, щелкнул зажимами на стене, откинул койку напротив, сдернул одеяло и бросил мне.

— Зачем?

— Ты дрожишь. Здесь прохладно. Обогрев иногда отключается. Кажется, я напортачил со схемой распределения и подачи, когда чинил панель в уборной.

Темный сел на койку, уперся локтями в бедра и свесил руки вовнутрь. Нахохлился. Волосы упали на лоб, и тени под глазами сделалиcь еще чернее. В зрачках тускло тлело зеленым.

— Видела меня? С изнанки?

— Видела, — созналась я. — Страшно. Похоже на вранний скелет. Все темные такие?

— Все темные разные. Когда мы приходим к Матери, мы отдаем часть себя, — говорил он. — Три дара: суть, кровь и плоть. А Она возвращает. И мы меняемся.

— Что отдали вы, мастер Пехт?

— Левую лопатку, немного крови и ветер под крыльями. Я ведьмин, когда-то был. Ведьмины могут ненадолго становиться птицей. Это часть сути. Теперь — нет. Теперь у меня только тьма. Много. Она щедра с теми, кто щедр с Ней.

— Но я же видела вас с изнанки. Там были крылья.

— Ты видела то, что от них осталось — скелет.

Пехт дернул пяткой, под ботинком хлопнуло. Темный процедил сквозь зубы гадкое слово, с тоской и раздражением посмотрел на валяющееся на полу мокрое, грязное полотенце, потом куда-то в угол под потолок. Хмыкнул. Встал. Отщелкнул еще одну койку, верхнюю над той, на которой только что сидел, снял с нее одеяло и тоже бросил мне.

— Холодно, — напомнил он, ухмыльнулся, в темных глазах зажглось по искре.

Теперь я была как капуста, а Пехт уселся обратно на койку, поглубже, пальцы рогульками вывернул, растекавшаяся по полу грязная вода и та, что впиталась в полотенце, так же быстро, как разбегалась, потянулась обратно к контейнеру. Полотенце тоже поволоклось, снулым ползнем, которым меня Юрай дразнил, когда я копошилась и медлила. Затем пальцы темного свернулись иначе, раз, другой, мокрые пятна изошли паром, а оставшаяся пыль брызнула по углам.

— Здесь визор, — догадалась я и покраснела.

В двух дополнительных одеялах стало жарко, как у камина.

Вот я глупь. Могла бы и раньше понять, что за боксом, в котором везут что-то ценное, можно и нужно наблюдать не только снаружи.

— Здесь только глаз, а не полный визор. Это не самый новый бокс. Картинка есть, звука нет. А если койку вот так опустить, то под ней не видно. Ты лучше ляг и глаза закрой, будто спишь. Спрашивать можно и так. Тебе ведь хочется? Спрашивай.

— У вас нет лопатки?

Темный дернулся, коротко почти беззвучно рассмеявшись:

— Ребенок… Есть у меня лопатка. Только теперь она навроде клинка, которым вам на отборе руки режут.

— Из железа? Как у мехов? — Теперь я не жалела, что на мне столько одеял, только все равно сделалось зябко.

— Вроде того. Но иначе.

Пехт опирался спиной о стену, прячась лицом и плечами в тени, которую отбрасывала верхняя койка. Собственная тень Пехта была бледнее этой и будто дрожала, как птичьи перья, когда их ерошит ветер.

— Вы бы тоже поспали, мастер Пехт. Серый весь, — предложила я, ложась, но глаз не закрыла. — Спите. Прямо тут. Я разбужу, когда рассветет.

— Я не сплю в пустошах. Никто из конвоя не спит. Просто мы задержались. Но скоро будем на месте.

— Когда?

— Через день.

8

Теперь, когда я лежала, Пехт был виден мне весь, но верхняя часть лица так и осталась в тени. Он снова словно поскрипывал и шуршал изнутри, даже когда молчал. И кажется, закрыл глаза. Как можно не спать столько времени?

— Это все вопросы? — заговорил темный. — Думал, устану отвечать.

Я пробралась ладонью под скомканный плащ, устраиваясь поудобнее, будто и правда собиралась уснуть. Вопросов было так много, что я никак не могла выбрать.

— Спроси первое, что придет в голову, — предложил темный, словно понял причину моего замешательства.

— Первое — от сердца.

— Даже… ненависть?

— Ненависть всегда от сердца.

— Вы снова говорите странное, мастер Пехт. И ждете, что я пойму и отвечу, но я не понимаю.

— Ты первая начала, — скрипнул, растягивая губы Пехт. — О свете, который есть у всех, но не каждому виден. Это из текста Посвящения Тьме. Так верные Ей узнают друг друга. Но я уже понял, что ты не такая. Возможно, твой брат был одним из…

— А вы такой? — перебила я его, чуть приподнявшись. — Разве тьмапоклонничество не под запретом? Нетленный ведь знает от вас, да?

— Знает. Он много чего знает, а еще больше помнит. У таких, как он, в их чертогах целые залы застывшей памяти. Илфирин живут так долго, что им приходится освобождать у себя в голове место для чего-то нового, и они придумали хранить свою память в драгоценностях. Носят их на себе, дарят, дают взаймы, меняются.

— На нетленном нет украшений.

— Хэлль скрытен.

— Почему… — голос вдруг сел, словно я сама сделалась скрипучей, как этот пожилой темный. — Почему ты называешь нетленного «хэлль»? Что это значит? Имя?

— На древнем языке, таком, что он еще до Падения был древний, это значит «вечный свет». А нетленного зовут Эф-Феррат, Белый Ворон. Странно, что ты не знаешь, он ведь хозяин Идира.

— Это не похоже на имя и ворны не бывают белыми.

— Зачем ему еще имена, когда он такой один? Все илфирин единственные в своем роде. И что говорить о перьях, если в пустошах есть места, где у ворнов по две головы, — усмехнулся Пехт. — Бездна Эхтар, например, мимо который мы шли, или Глотка Дазмейн, откуда разбредаются огарки. Просто ворны слишком редко доживают до белого пера. Попробуй скажи нетленному, что его не бывает — посмеется. Главное уши успеть заткнуть до того, как начнет. В Навьгорде его не любят, остерегаются, с ним осторожны и вежливы, но…

— За то, что у него рука… такая? Как у вас лопатка и мертвое железо у мехлюдов?

Пехт смеялся. Сразу. Потом вдруг перестал. Даже скрипеть перестал. Тень вокруг него сделалась подвижной, в глазах зажглось по зеленой искре, и я почувствовала, что мне кожу покалывает.

— Предположить, что хэлль — тьмапоклонник из-за живого серебра в теле, шутка еще почище, чем сказать ему, что его не бывает, — страшновато произнес Пехт. — Впрочем…

— Нетленный больше не запрещает вам говорить со мной?

— Нетленный больше не запрещает мне в принципе. Этот его караван — мой последний. Я исчерпал бездну его терпения. Он вообще был излишне терпелив ко мне. Удивляюсь, как он вообще меня не… — На жилистой шее темного дернулся кадык, тьма, окружающая фигуру, поблекла и больше не казалась живой, но в глазах все еще упрямо тело изумрудным. — Я подверг тебя опасности. Нетленному пришлось отвлечься от своей задачи, чтобы выполнить то, что должен был делать я. И он будет в своем праве, если не станет дожидаться окончания поездки. А с тобой я сейчас говорю оттого, что мне больше не с кем прощаться.

— Мастер Пехт! — я подсокочила, потому что темный выдернул свое тело из тени, что отбрасывала нависающая верхняя койка, и пошел к двери. — Мастер Пехт… Зачем прощаться?

— Глупый светлячок, — темный качнул головой и застыл в проеме. — Чтобы помнили. Проститься, и уходя, обернуться на пороге, потому что уходишь навсегда.