Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Луция, Лазàр, Нежàна, Юрай, Ворн, Эф-Феррат…

Эф-Феррат.

Сердце вздрагивало и сжималось, обожженное… Чем? Постыдными желаниями? Ненавистью? Я ведь должна его ненавидеть. Тогда зачем пытаюсь уловить в сухом запахе выветрившейся ткани то, чего там больше нет, но что мешается, как попавший в туфлю камешек?

Ночь ехали без остановок. Иногда мобиль качало, рывком дергая вверх, отчего в ушах начинало звенеть и щелкать. Заметила бы я это, если бы спала? Может, и нет, но я не спала. Искала свои старые туфли и не могла найти.

Не помню, сколько раз всё пересмотрела. Остановка застала за очередной попыткой, вещи из шкафа и из тумбы под умывальником в уборной валялись грудой.

Во внешнюю дверь ударили несколько раз. Я выскочила в коридор, открыла дверь в комнату, чтобы взять темный плащ, единственное, что могла хоть как-то считать своим, но внешняя дверь распахнулась, и конвоир, запрыгнув на ступеньку, схватал меня за руку и выводок наружу, в только забрезжившее утро.

Сразу ошеломил простор. Голова закружилась, таким пустым здесь, из-за невообразимой высоты, был воздух. А потом я увидела илфирин. Другого. Совсем не похожего на Эф-Феррата. Он смотрел прямо на меня, и из его глаз текли рассветные сумерки, оглушая меня тишиной изнутри.

Я моргнула, илфирин куда-то делся. Сразу стали слышны звуки, голоса и шум моего собственного тяжелого дыхания.

Мобилей осталось совсем немного. Всех тех, кого забрали со мной из Идира, сбивали в кучу, как перепутанных коз. Я стояла одна, смотрела на огромный мощенный гладким камнем двор, странное здание в несколько этажей с колоннами на крыльце, пышные кроны незнакомых деревьев, среди которых прятались белые, разбитые лужицами стекол куполообразные, ни на что не похожие… ракушки. А над всем этим — небо в иглах шпилей, с цепляющимися за них лентами розовеющих и золотящихся облаков.

— Не так уж и страшно, верно? — вдруг сказал позади меня знакомый хрипловатый голос.

Ком в горле встал и от этого голоса, и от этих слов, и я, задыхаясь, схватила ртом жидкий холодный воздух, потому что мама всегда так говорила, когда утещала меня. Повторяла и повторяла, дуя на разбитые в погоне за мечтами коленки. И не только. В другие моменты тоже.

— Откуда вы, нер Пехт? — с трудом выговорила я.

Боялась посмотреть на него, только руку протянула чуть в сторону и назад. Всего ничего, а казалось — через пустошь тянусь, в Идир, к дому.

— Из оазиса Лив. Это не Сад одного из нетленных, просто место, где можно жить. Можно было жить, — поправился темный, чуть пожал мои заледеневшие пальцы своими сухими и грубыми, отпустил. — Недалеко от Навьгорда. Было.

— Было?

— Темный всплеск и агрессивный штамм тлена. Остались только светлые.

Я обернулась. Пехт был сер, будто поменялся местами с собственной тенью. Вряд ли ему вообще можна было подходить ко мне. Да и не похоже, чтобы он собирался, ведь мы попрощались сутки назад.

— А вы?

— А я шел с караваном в пустошах.

Теперь мне хотелось вернуть ему слова утешения, таким сделалось на миг его лицо, но не успела. Отвел взгляд, отвернулся. Боялся сочувствия? Прямо как Юрай. Тот тоже считал, что покажется беспомощным или слабым. Но мама в такие моменты была настойчива, и когда обнимала, всякое желание бузить и сопротивляться пропадало.

Иногда думалось, что мне утешений достается больше, чем Неже или Юраю, и брат с сестрой немного завидуют. Мама мало говорила, была молчаливой, но взглядом могла сказать больше, чем иные словами, и отец часто шутил, что ему досталась идеальная жена. А еще она была из Лив, того самого места, которое назвал Пехт. Редко, но случалось, что в Идир появлялся новые люди, вот и маму так привезли.

— Не забывай, светлячок, — криво улыбнулся темный.

— Я… Я забыла, мастер Пехт, — попыталась улыбнуться я, но улыбка по ощущениям вышла, как у самого Пехта, такая же кривая. — Я забыла плащ, что мне нетленный оставил. Хотела забрать и не успела.

— Ребенок… Брата лучше помни и его огонь.

— Почему именно это?

— От огня будет свет, а от света — тень, и тень будет прятаться во тьме от огня и света, и всякий огонь, кто бы его ни зажег, — это огонь Хранящий, — заговорил бывший ведьмин шелестящим шепотом, словно он — эхо чьих-то слов или его устами говорит другой. — Но не всякий свет — от Его огня, и нет от того света ни тепла, ни тени, и тьма не приметлет его, ибо нет в нем тьмы, только вечно голодная бездна.

Он взял мою руку и вложил в нее что-то маленькое и твердое. Бусину? Камешек.

— Мастер Пехт… Ворн…

— Ш-ш-ш, — сказал темный и приложил палец к бледным губам. — Вот теперь я обернулся.

ГРАНИ. Юрай

Нежа была мамкина, он, Юрай, отцов, а мелкая общая, и выходило, что толком ничья. Тогда Юрай решил, что она будет его. Не сразу, а в тот вечер, как отец заставил бросить в камин игрушку, которую сестрица выменяла у полоумного сказителя. Нашлось бы что в карманах взамен — не бросил бы, но карманы, как назло, были пусты.

Вина кусалась, будто злой весенний комар, и зудела так же, сколько ни чеши, поэтому Юрай достал оплавленный комок из камина, еще и не прогорело толком, спрятался в погреб и сделал для Анеле как было. Как сделал? Попросил огонь вспомнить, какой фигурка была прежде.

Крылатую поделку спрятал. Она вышла как новая, будто ее только-только отлили, и сразу бы все заметили. Бестолковая хоть тут же всем показывать побежала бы и опять стояла бы в углу, а ему было бы за нее больно.

Юрай понял, что с ним не так, когда в первый раз сам себе штаны нечаянно пори г. С тех пор и таился. Когда совсем невмочь было — сбегал за ограду. С возрастом огня делалось больше, и густые колючие кусты стали так себе укрытием. Даже с учетом безалаберности сторожей. Да и пожар в сухих зарослях устроить — как нечего делать, поэтому следующее тайное место было за мостом. Недалеко. Там, сразу за крайними столбами, если в сторону свернуть, полянка между камней и вонючий родник с горячей водой во впадине.

Цветные стекляшки получились случайно. Юрай лазал по Старому Месту и нашел вход в огрызок башни на верхушке каменного, но будто бы живого холма. Ну как нашел — провалился в щель. Ногу вывинул, сам вправлял, и больно было так, что не сдержался, полыхнул. Сильнее, чем когда-либо до этого.

Пламя загудело, как ветер в каминной трубе, уперлось в старые стены, сигануло вверх. И оказалось вдруг, что башня пронзает небо, что острая крыша проваливаться, а железный штырь пуст, что лестница-спираль из тени и света тянется и ввысь, и вниз, а он, Юрай, завис между в собственном пламени, как муха в куске древесной смолы.

Под огнем на стенах цветами распускались гроздья алых камней, дрожали кровавыми каплями. Лестница-спираль разматывалась серой дорогой, вытягивалась звенящей струной. Дом яром ее краю — остров в море с высокой белой скалой. У скалы плоская вершина, а на ней, в центре рунного круга, сложенного из таких же алых камней, похожих на дрожащее кровавые бусины, дерево из черного стекла с золотыми листьями. Тень от дерева падала над лазурью вод, прямая, как клинок, и упиралась остриеиюм в основание другой, окруженной темной массой города, башни — слепяще-белого шпиля с мерцающей на вершине звездой.

В себя Юрай пришел, лежа пузом на выпирающем из осевшей земли каменном лбу. Лоб гудел, что тот, на котором Юрай лежал, что его собственный, в глазах плясали цветные пятна, и он точно не сказал бы, привиделся ли в последний миг строгий остроносый дядька, который ткнул в грудь тростью и сказал что-то про время, или Юрай сам его придумал, потому что под ребрами кололо. Цветные пятна оказались настоящими. Часть земли и мелких камней спеклась в стекляшки.

Время шло, и сестрице бы вырасти, но она продолжала витать в облаках, несмотря на все старания. Крылатая фигурка ждала своего часа. Юрай несколько раз порывался отдать, но что-то удерживало в последний миг. Начинало колоть в груди, и наваливалась немота.

Перед собственным отбором Юрай ходил в Старое Место, в башню, и едва до дна себя не вычерпал, приказав пламени полыхать. Появившиеся крылья и покрываясь чешуей кожа напугали, но пропали вместе с осевшим пламенем. Видений не было. Сил хватило едва-едва до дома доползти. По пути чуть в провал на мосту не угодил, так шатало. Добрел и уснул.