Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Я нашла в себе немного выдержки, чтобы не торопиться. Руки от волнения и так плохо слушались, пока я натягивала принесенный днем ранее комплект и ботинки.

Пехт ждал с приоткрытой дверью. На ступеньки натянуло этой странной пыли, а едва я вышла, ботинки тут же обметало, и они сделали­сь серыми.

— Пепел, — коротко пояснил темный. — Это Котел Экорнэ. Здесь некромант драхков призвал вечное пламя бездны, но явился кто-то другой. Так началась эпоха Пламени.

— Любите древнюю историю, нэр Пехт?

Раз уж его потянуло болтать, отчего бы не поддержать?

— Я? Люблю? Я на нее работаю, — скривился темный и посмотрел в сторону, на один из мобилей. Причем посмотрел так, что я, вслед за взглядом, сразу выделила нужный в череде мало чем отличающихся.

Бокс нетленного? Должен же он где-то спать. Если ему нужно.

Пехт говорил что-то про эпоху Пламени и про завод, где собирали мобили и первых механических конструктов. Именно тогда я впервые услышала имя нетленного, но не придала значения, потому что не знала, что это оно. В Идире никто при мне его имя не произносил. Вообще никто не произносил.

Чуть подальше заговорили сразу несколько голосов, и я сначала отвлеклась, а затем дернулась навстречу...

— Не надо, будешь жалеть, — удержал за руку темный, но я стряхнула его пальцы.

Адaр, Лиссана, Миэль, Рик... И другие. Много. Больше десятка. Они высыпали из мобилей и сбились группками, радуясь возможности пройтись не меньше моего. Я знала их всех если не по именам, то в лицо, но вместо лиц были спины, затылки, так быстро они отворачивались, стоило мне обратиться. И взгляды, словно я... Словно меня нет.

Что это? Что?..

— Зависть, — ответил нагнавший меня Пехт. — Говорил же.

— Чему завидовать?

— В первую очередь тому, что тебе не приходится сидеть в тесноте или ждать очереди, чтобы умыться и отлить. У тебя отдельный бокс, личный конвоир, а на плечах плащ нетленного.

— На моих плечах куртка, которую вы мне принесли и которая мне велика. Ботинки тоже. Велики.

— Потому что ты мелкая тощая кoшь и хоть на тебе нет плаща, половина Идира видела, как нетленный тебя в него завернул, оказав покровительство. И теперь есть они, обычные светлые, и ты. В плаще, даже если без него.

Я послушно пошла за Пехтом обратно к своему боксу. Внутри было гадко и серо, неприязнь тех, с кем делила мир внутри ограды, осела на душе, как пепельная пыль.

— Зависть — предвестница раздора, раздор — отец злобы, злоба — мать ненависти, а ненависть оголяет суть и показывает, каковы мы есть, — сказал Пехт и снова странно смотрел, как тогда, когда говорил со мной про свет.

Я снова молчала. Честные вещи и слова часто безжалостны и так же часто вызывают неприязнь. И мне не нравилось то, как темный смотрел, и то, что он сказал, поэтому я ускорила шаг и спряталась от него, отгородилась мобилем.

Столько ждать возможности поговорить и выйти, чтобы желать остаться в одиночестве...

Я вжалась лопатками в корпус мобиля, чувствуя, как внутри меня что-то ломается, и из этих кусков складывается другое, чужое, а мне не хочется быть этим, мне хочется, чтобы солнце утром щекотало затылок, чтобы слышно было, как мама и Нежа возятся на кухне, как стучит в пристройке, звонко ударяя по наковальне, отец. Этот звон не дает спать, потому что Юрай снова дверь не закрыл, и со двора — запах яблок. Живой. А здесь даже деревья как мертвые, и серое всё, или красное, как старая кровь, и даже подушки, чтобы спрятаться, нет.

Отпустите... Отпустите... Отпустителайтеуйти...

Прикушенная, чтобы не в голос рыдать, губа ныла. Я натянула рукав свитера на кисть, и стирая свою слабость и беспомощность. Некому меня здесь жалеть. И не надо.

— Нена... нави... ненавижу, — шепотом, на пробу произнесла я. Чувство было новое, а слово цеплялось, язык от него жгло и сердце, но слезы перестали течь.

Пехт явился, будто специально ждал, когда у меня отболит. Стоял поодаль, сутулившись и сунув руки в карманы куртки. Отросшие волосы, приподнятые грубым воротником, топорщились перьями. Всё верно, мы рождaемся одни, одни уходим, и боль у каждого своя. Никому лишней не нужно.

Мобили расположились на широкой проплешине без всякого порядка. Заинтересовавшая меня в прошлый раз платформа была не видна. Гудели вешки периметра, вдоль него и между мобилями болтались охранники, словно тоже прогуливались, а не работу выполняли. Сквозь вяло колышущиеся ветви проглядывал край солнца. Оно клонилось вниз, наливаясь багровым.

— Ты… Давай на ту сторону, где вход, — не слишком внятно, чуть глотая окончания, сказал темный и перекатил что-то во рту.

Тоска уходила из глаз, Пехт перестал сутулиться и будто заставлял себя двигаться и говорить медленнее, чем ему бы хотелось. Короткие ресницы приопущенных век вздрагивали. И внутри у него тоже вздрагивало. Тянуло, вибрировало, как зажатая в ладони травинка, дунешь и… Если есть звук у тишины, как тот, что мне слышался из щели тента, почему бы не быть звуку у напряженного ожидания?

— Идем. Ко входу.

Шагнул, чтобы поторопить, потянулся, и у меня волоски на руках вздыбились.

— Что происходит, нэр Пехт?

— Ничего. Ничего тако…

Все вокруг замерло, мир сделался стеклянно-хрупким. Из-под ресниц темного кольнуло зеленью, и прежде, чем я сумела понять, что происходит, он ударил под колени и больно толкнул, пихая под днище мобиля.

— Лезь! — рявкнул он, нагнувшись ко мне. Сквозь кожу зеленоватыми абрисами проступал контур черепа, больше похожего на птичий, чем человеческий. — На ту сторону! Ну!

Выпрямился, и почти тут же по глазам ударило ослепительно изумрудной вспышкой. Я зажмурилась, спрятала лицо в плечо, но подвижные, похожие на пауков знаки магического щита будто отпечатались на изнанке век. Снова полыхнуло, мобиль дернулся, колкие разряды молний прошили пыль, сбивая ее в хлопающие комки, по гравиподушкам, удерживавшая мобиль над землей, замерцала, загудела прерывисто.

Я прижалась к земле в ужасе, что сейчас вся эта груда железа и пласта рухнет мне на голову. Когда вспыхнуло снова и снова качнулся мобиль, я дернулась и, извиваясь ящеркой, упираясь локтями и коленями, чувствую, как щиплет затылок и макушку от низко осевшего гравиполя, поползла.

Свитер задрался, и под него, и под пояс штанов набилось пыли. Глаза резало, и я старалась не моргать. Четыре шага от задней части мобиля до двери и два с половиной поперек, а ползти долго, потому что страшно. И что страшнее: что тебя придавит, или выбраться наружу, где воют, хрипят и кричат, где мечутся вспышки и молнии в клубах пыли, и где чьи-то ноги, лапы и суставчатые опоры мессят то, во что превращается пепел, если его хорошо пролить… чем-нибудь. Не важно чем, лишь бы текло. Всё равно всё станет грязью, бурой и липкой, как убивающий волю страх.

— Мамочка… Мама… Па… Братик… Силы вечные, свет хранящие… Кто-нибудь…

От шепота пыль перед лицом вспархивала, липла к лицу, скрипела на зубах и драла в горле и носу. Я по чуточке подтаскивала себя ближе ко входу, чтоб, если высочить, сразу дверь на себя дернуть и внутрь, как Пехт велел. Но тело от страха становилось тяжелым и вялым, а сил во мне — всё меньше.

Случилось сразу.

Падальный пес, страшный, ободранный, бросился под днище с той стороны, откуда я ползла, оголяя клыки и черные десны, скребя горбатым загривком по днищу и не обращая внимания, как расползается и дымит вонючая шерсть, обожженная гравиполем, тянулся к моим ногам, и малости не хватало.

Чей-то удар дернул мобиль назад с такой силой, что часть меня оказалась снаружи, пса придавило, он визжал, а я теперь была вне укрытия. И в ушах звон вместо звуков, только…

«Вставай! Проспишь свой лучший день. Вот-вот явится по твою пропащую душу», — кричал мне мертвый брат будто сквозь подушку, но не это вывело меня из ступора. Я почувствовала, как под руку протекло холодное, липкое, дернулась щою, по сверху, разбрызгивая месиво, что-то прыгнуло, корявые пальцы сгребли за куртку и дернули вверх.