Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

— Уходи, — попросила я.

— Уйду.

— Ренат, — разнеслось над площадью.

— Крепче держи, — напомнил брат. — Твое время. — Развернул и толкнул в спину.

На столе ящик-анализатор, список, какие-то непонятные приспособления. За столом похожий на куклу чужой целитель и еще один чужак, темный. Угловатое лицо, бледное, волосы редкие. Ему было жарко в черной одежде на свету, и на высоком покатом лбу блестела испарина. И сквозило чем-то... полынью и пеплом. Наместник протянул ему мертвое железо, которое хранилось в Первом доме и доставалось только в День Гнева.

Нож был очень старый, длинный, с тонкой рукоятью и пустым кольцом на конце. У меня зудело вставить туда бусину, жемчужно-белую или... красную. Красная смотрелась бы лучше. Когда темный взялся за рукоять, запах полыни и пепла сделался невыносимо острым и резал куда сильнее, чем клинок, который коснулся кожи невесомее пера.

А вот и красное. Бусиной на ладони.

Не так уж и больно. Или это оттого, что подарок брата в другой руке обжигает до дрожи, и я почти чувствую, как плавится кожа, будто серебро на головнях в камине?

И лицо снова мокрое.

И взгляд как удар. Оттуда, с кресла, которое больше не было пустым, а я...

— Пустая, — сказал чужой целитель.

А я видела только руку. Белую. Она лежала на подлокотнике кресла. Лицо и фигура были скрыты темной тканью, из тени под капюшоном, разбивая черный бархат, стекали пряди, как снег, на который под солнцем смотреть невозможно, так слепит.

— Третья. Выбраковка, — сверившись со списком и поморщившись, произнес целитель, покосился на кресло позади и снова на меня. — Руку для печати. Другую.

А в другой у меня крылья…

Печать ставилась на запястье, но нужно было просунуть руку в специальный цилиндр. Пальцы разжались медленно, больно. Вся ладонь — сплошной ожог. Я молчала…

— Вот дрянь… — восхитился темный.

…и вскрикнула, когда белые пальцы сдавили основание ладони, а острый, мгновенно отросший коготь сковырнул прикипевшую к коже фигурку.

Илфирин. Стоял рядом. Держал мою руку. Долго, целых две секунды. Две секунды бездны под ногами.

— Заново, — пропел он, и меня бросило в дрожь.

Темный вновь потянулся через стол, взять за руку, надрезать мне кожу, но капюшон качнулся.

— Сначала его.

Палец вечного указывал мне за спину, туда, где стоял Юрай.

Меня оттеснили в сторону. Тишина была такая, что звуки вязли. Я пыталась воздух схватить, чтобы вздохнуть, и не могла.

Двое темных из охраны илфирин уже прижимали брата лицом к столу, укладывали руку запястьем вверх, где темнела «холостая печать», а он вдруг вывернулся и приложил палец к губам в ответ на мой безмолвный крик.

Его ударили и снова уложили лицом на стол.

Вечный двумя плавными, больше похожими на танец шагами переместился ближе к своим помощникам.

— Он пустой, — сказал целитель, разглядев печать, резко выпрямился и застыл.

Глаза стали как две стекляшки, по подбородку, пачкая светлую одежду, потекло, на груди маком раскрылась рана. Сердце толкнулось в клетке когтей, пробивших тело насквозь, и лопнуло, рассыпавшись бледными искрами, когда скользкие от крови пальцы вечного сомкнулись, сминая все еще трепещущий комок.

— Ты теперь тоже, — пропел стоящий позади него илфирин, разглядывая свою кисть.

Багровые потеки впитывались в кожу, источая почти незаметное в дневном свете сияние. Другая рука вечного, в латном панцире от плеча до кончиков пальцев, будто отлитая из серебра, лежащая на голове уже мертвого целителя и удерживающая его вертикально, шевельнулась. Голова мотнулась, оглушительно хрустнуло. Тело завалилось на бок, опрокинув стул.

— Плохая работа, — произнес вечный и посмотрел провалом капюшона на темного.

— Нетленный, — проблеял тот, серея лицом.

— Режь.

У темного дрожали руки, и он рассадил ладонь Юрая так глубоко, что вместо капли был целый поток.

— Материал на пластину, — коротко приказал илфирин. — Открой приемник, вставляй. Закрой. Нажми.

Анализатор гудел, тяжело дышали удерживающие брата охранники, удушливо пахло полынью от темного, и еще был звук. Я все не могла понять, откуда, а потом… Юрай смеялся.

— Оставьте его.

Охранники резко отбежали, Юрай поднялся, отступил от стола, все еще улыбаясь. С руки падали темные тягучие капли. Когда они ударялись о камни, пыль вспыхивала рыжим и порскала в стороны. Брат казался больше и сильнее, чем я знала, и глаза, светло-карие, сделались будто две свечи, разбитые вдоль черной трещиной, как бусины отверстием для нити. Губы едва заметно двигались, но я слышала его так же, как он мой страх:

— Кошь безрукая. Опять потеряла. Где теперь твои крылья, Анеле?..

Где мои кры…

В ушах звенело. И стихло. Это анализатор перестал гудеть.

— Какой цвет? — спросил илфирин, не сводя глаз с брата, а я чувствовала этот взгляд так, словно нетленный смотрел на меня.

— Алый, — просипел темный, судорожно сжимая рукоять ножа, клинок которого тошнотворно мерцал, будто норовил располстись дымом.

— Алый, — улыбаясь, так я слышала, сказал вечный. — Тогда… — И пропел-приказал иначе, голосом: — Гори.

Брат выгнулся, раскидывая руки, рубашка на нем лопнула, проступившие вены налились ярко-рыжим. Сердце у меня в груди толкнулось дважды, оглушительно отозвавшись в ушах, а потом там, где стоял Юрай, высох огненный ком.

Мелькнуло на миг изломанное трансформацией тело, покрытое коркой чешуи, массивные лапы, длинная шея с узкой головой, мигнули и рассыпались искрами перепончатые, как у ночных летунов, крылья. Хлынувший в стороны горячий воздух сбил капюшон с головы илфирин, снежно-белые волосы, сверкая, взметнулись над плечами.

Кто-то кричал, хрипя и задыхаясь. Может быть, я. Потому что нетленный снова держал меня. За горло. Ноги подламывались. Серебряные когти ранили мне лицо, не давали упасть, а с моих рук, где был ожог и где мертвое железо вскрыло ладонь, и на шее, где когти илфирин проткнули кожу, било светом.

Мой брат осыпался пеплом на камни, а я сияла.

Огненный дар — проклятие. И моя вина. Если бы я не забыла подарок, Юраю не пришлось бы меня догонять. Но я забыла, и он догнал. И ушел, как и обещал, а я не удержала. Он всегда был скор на слова и поступки, носил мне цветные стекляшки и придумывал глупые прозвища, у него были горячие руки и глазa-свечи. Он хотел спрятать мой свет и выдал себя. Я его выдала. Я взяла фигурку не той рукой. Для анализа любая рука подойдет, а печать ставили на левую.

Пламя стихло и исчезло. Камни, где бушевал огненный вихрь, спеклись. Гладкая вогнутая чаша, отороченная по краю серым, разноцветная и пестрая, как яшмовый срез, остывая, потрескивала.

Вот откуда у него было столько цветного стекла. Он сам.

Меня накрыло тьмой. Это убийца сдернул плащ со своих плеч и, свернув меня, как куклу, толкнул в руки подбежавшим по кивку охранникам.

— Увести. Держать отдельно. Где наместник? Подготовьте списки всех, кто остался с печатью за… последние двадцать лет, и перепроверьте.

— Нетленный, за двадцать? До ночи провозимся. Говоривший грубо держал меня за плечо, прижав волосы под плащом. Тянуло. А ладони дергало. Стягивало кожу на лице от подсыхающих слёз. Глотать… больно. Но это только снаружи. Внутри было пусто.

— Значит, выедем ночью. Почему она всё ещё здесь?

Меня повели в Первый дом. Ещё до ступеней я шла сама, потом темному пришлось меня почти на себе тащить. Мы прошли строение насквозь, снова спустились.

Солёный пустырь, на котором никогда ничего не росло, кроме горьких трав и живых камней, был занят мобилями. В один из них, размером с наш сарай для дров, меня, открыв отъехавшую в сторону дверцу, и толкнули. Я села на пол в узком коридорчике. Руки болели, и я спрятала их между животом и подобранными коленями.

— Дверь в уборную прямо за тобой, спальня напротив. Койку любую выбирай. Можешь хоть все. Вряд ли тебе подружек подселят, — странно кривясь, будто у него часть рта плохо двигалась, сказал мой конвоир. Постоял в проеме. — Парень с проклятой кровью дрягхов тебе кто? Любовник?