Вкус твоего страха - Добрая Вера

Лиса

В пятницу я пришла за пятнадцать минут до приёма и полчаса просидела в приёмной, листая один и тот же журнал по дизайну, который не видела перед собой. Строчки расплывались, картинки сливались в серо-голубые пятна, а мысли крутились вокруг одного: он. Эдриан.

То, что случилось со мной в ночь после второго сеанса — этот странный сон, это пробуждение в четыре утра, это жгучее, стыдное желание, — всё это не укладывалось в голове. Я никогда не была склонна к наваждениям. У меня были мужчины, немного, но были, и ни один из них не вызывал у меня и десятой доли того, что вызывал этот холодный, странный, невозможный человек, с которым я провела в общей сложности от силы пару часов.

Ирма за стойкой печатала что-то на компьютере, не поднимая глаз. Часы на стене отсчитывали минуты: девять пятьдесят две, девять пятьдесят три, девять пятьдесят пять.

Я перевернула очередную страницу, смутно осознав, что на ней изображена гостиная в скандинавском стиле, и вдруг поймала себя на том, что задерживаю дыхание. Как перед прыжком в воду или как перед чем-то неизбежным.

В десять ровно дверь кабинета открылась, и он появился на пороге — сам, без обычного приглашения через Ирму.

— Лиса, — сказал он, и от звука моего имени, произнесённого этим низким, обволакивающим голосом, у меня по спине пробежала дрожь. — Проходите.

Я встала, чувствуя, как ватные ноги несут меня к двери, и вошла в кабинет. Сегодня шторы были задёрнуты, и свет — тот самый мягкий, приглушённый, что я запомнила с первого раза, — делал пространство похожим на аквариум. Или на подводный грот. Или на тот самый сон, где чёрная вода отражает небо, которого нет.

Я села в кресло, поставила сумку на пол и наконец, подняла на него глаза. Эдриан выглядел хуже, чем три дня назад. Тени под глазами стали глубже, скулы заострились ещё сильнее, и общая бледность его лица теперь казалась не просто аристократической, а болезненной.

— Как вы? — спросил он, опускаясь в кресло напротив. Тот же вопрос, что и в прошлый раз, те же слова, но интонация иная. Он не спрашивал из вежливости, а спрашивал так, словно ответ был ему жизненно важен.

— Хорошо, — ответила я, и это было правдой — по крайней мере, отчасти. — Приступов больше не было. Я сплю почти нормально, но сны… они изменились.

— Каким образом?

Я замялась. Как объяснить ему, что в моих снах он больше не стоит на противоположном берегу, а подходит ближе? Что я чувствую тепло его руки, хотя в реальности его пальцы холодны как лёд? Что я просыпаюсь среди ночи с желанием, которого не должна испытывать к собственному психотерапевту?

— Фигура на берегу, — сказала я, тщательно подбирая слова. — Она приближается. В прошлый раз я видела только силуэт. Теперь я вижу руку. Лицо всё ещё размыто, но я знаю, что это мужчина. И он… зовёт меня. Не словами. Просто я знаю, что он хочет, чтобы я подошла.

Эдриан молчал. Его лицо оставалось неподвижным, но я заметила, как побелели костяшки пальцев, сжимавших подлокотник. Заметила, как дёрнулась жилка на виске. И ещё — как расширились его зрачки, заполняя серую радужку чернотой.

— Давайте попробуем упражнение, — сказал он после долгой паузы. — Как в прошлый раз. Закройте глаза и представьте себе этот сон. Только теперь не останавливайтесь на берегу. Подойдите к воде, а потом — к нему.

— Вы хотите, чтобы я вошла в воду? — Мой голос дрогнул.

— Да. Но вы не утонете, потому что я здесь. Я рядом. — Он чуть подался вперёд, и его голос стал тише, интимнее. — Доверьтесь мне.

Я посмотрела в его глаза — серые, с тёмным ободком, сейчас почти чёрные от расширенных зрачков, — и кивнула. Потому что, вопреки всему, я действительно ему доверяла. Может быть, зря. Может быть, это было самое глупое решение в моей жизни. Но я доверяла ему так, как не доверяла ни одному врачу, ни одному человеку за последний год.

Я закрыла глаза и откинулась на спинку кресла.

Чёрная вода появилась сразу — она ждала меня. Гладкая, неподвижная, отражающая пустоту. Я стояла на берегу босиком, в своём горчичном свитере, и смотрела на противоположный берег. Он был там. Та же фигура, что и раньше, но теперь ближе. Я видела его силуэт отчётливее — высокий, сухощавый, с широкими плечами и узкими бёдрами. И рука, протянутая ко мне, была бледной, с длинными пальцами.

Я вошла в воду. Холод коснулся щиколоток, коленей, бёдер, но не обжигал, а обнимал, принимал в себя. Я шла медленно, чувствуя, как вода смыкается вокруг моего тела, как она поднимается к груди, к шее, к подбородку. А потом я поплыла, и это было странно, потому что я никогда не умела плавать во сне.

Когда я выбралась на противоположный берег, он стоял прямо передо мной. Протянутая рука — длинные пальцы, серебряный перстень на указательном, бледная кожа. Я подняла глаза. И увидела лицо.

Эдриан. Но не тот Эдриан, что сидел сейчас в кресле напротив меня. Этот был моложе — лет двадцати пяти, может, двадцати семи. Одет не в рубашку с закатанными рукавами, а в старинный мундир — тёмно-синий, с серебряным шитьём, с эполетами на плечах. Волосы длиннее, собраны в низкий хвост. И глаза — те же, серебряные, с тёмным ободком, — смотрели на меня с такой любовью и с такой болью, что у меня перехватило дыхание.

— Катрин, — прошептал он. Не мне, а ей. Той, другой, чьё лицо было моим лицом, чьи глаза были моими глазами, чьё сердце билось в моей груди.

Я хотела ответить, но не успела, потому что видение разорвалось. Чёрная вода исчезла. Вместо неё — бальная зала, залитая светом сотен свечей. Пары кружатся в вальсе, дамы в пышных платьях, кавалеры в мундирах. И мы — он и я, — танцуем посреди этого сияющего водоворота. Его рука лежит на моей талии, моя ладонь — на его плече. Мы кружимся, кружимся, кружимся, и мир вокруг расплывается в золотое пятно.

А потом — выстрел.

Яркая вспышка. Кровь на снегу. И его лицо — белое, мёртвое, с остановившимися глазами. И мой собственный крик — не Лисы, а Катрин, — разрывающий зимнюю ночь.

Я вскрикнула. Уже в реальности. Уже в кресле, в кабинете, с открытыми глазами, из которых текли слёзы. Сердце колотилось так, словно готово было выпрыгнуть из груди. Лёгкие горели, горло сжимал спазм — предвестник панической атаки, который я знала слишком хорошо.

Я не могла дышать. Не могла пошевелиться. Перед глазами всё ещё стояла та зала, те свечи, та кровь на снегу. И его лицо — мёртвое, а потом снова живое, но уже другое, сегодняшнее, склонившееся надо мной с выражением, которого я никогда раньше не видела.

— Лиса. — Его голос прорвался сквозь пелену. — Лиса, вы меня слышите?

Я попыталась ответить и не смогла. Горло сжалось. Паника накатывала жаркими, удушающими волнами, и я судорожно хватала ртом воздух, но он не шёл. Мир начал сужаться до размеров игольного ушка. Я умираю, мелькнула мысль. Вот так глупо — в кабинете психотерапевта, от собственного сна, от собственного видéния, от собственного…

И тогда он взял меня за руку.

Его пальцы сомкнулись вокруг моего запястья крепко, но не грубо, и я почувствовала холод. Но не тот холод, что был раньше, и не холод мёртвого тела. Другой холод — чистый, отрезвляющий, как ледяная вода, выплеснутая в лицо. Он прошёл от запястья вверх по руке, к плечу, к шее, к затылку, и паника отступила. Не ушла совсем, но отступила, словно зверь, которого ударили по носу.

Я сделала вдох. Настоящий, глубокий, полной грудью. Воздух пах сандалом и чем-то пряным. Его запах.

А потом пришло видение. Не сон — другое. Короткая, ослепительная вспышка, которая длилась долю секунды, но вместила в себя целую вечность.

Я увидела ночь. Зимнюю, морозную, с полной луной над заснеженным садом. Увидела особняк с колоннами — тот самый, из бальной сцены. Увидела мужчину в мундире — Эдриана, но живого, человеческого, с румянцем на щеках и кровью на губах. Он лежал на снегу, и снег вокруг него был красным. Над ним склонилась женщина, я не видела её лица, только затылок, тёмные волосы, собранные в высокую причёску. Она держала его голову на коленях и плакала, а потом подняла глаза, и это была я. Не Лиса, а Катрин. Женщина с моим лицом, с моими глазами, с моими веснушками на носу.