Зевс.
Я срываюсь первым, за мной Кен и остальные. Зевс в своей инвалидной коляске замер возле дивана. Родителей и Реи уже нет. Выражение лица брата не предвещает ничего хорошего.
Он кажется… неестественно спокойным. Такое притворное умиротворение, которому достаточно крошечной искры, чтобы превратиться в чистое безумие.
— Эй, — приветствую я его. — Всё норм? Где Гера?
Она, вместе с Гиперионом и Тейей, присматривает за ним и помогает. Еще есть медбрат, который нам ассистирует, — он стоит прямо за его спиной, у подножия лестницы. Должно быть, помог ему спуститься.
Зевс выдавливает улыбку и указывает на диван. — Я могу пересесть туда.
мы с Тимосом переглядываемся. — Да, давай мы тебя поднимем и поможем, — говорю я.
— Нет, — отрезает он сухим тоном. — Я сам могу. Кажется, я что-то чувствую в ногах. По-моему, чувствительность уже возвращается. Смотрите.
Я иду к нему с замиранием сердца. Я ни на грош не верю, что его ногам становится лучше. Врачи ясно всё сказали. Нужна физиотерапия, и не факт, что даже она поможет.
— Зевс, нет, пожалуйста.
— Дай мне попробовать! — гремит он, и я каменею на месте. — Не подходи! Оставьте меня! У меня получится!
Его руки сжимают подлокотники коляски. Он вкладывает всю силу плеч, чтобы приподняться, костяшки пальцев белеют. Зевс издает мучительный стон. Его корпус наклоняется вперед — в этот момент ноги должны бы отозваться и помочь ему встать. Но ничего не происходит.
— Ну же… — шипит он сквозь зубы. — Я смогу. Смелее. Я смогу…
Брат падает вперед. Медбрат бросается к нему, но я оказываюсь первым, остальные расступаются. Они наблюдают за сценой с ужасом.
— Зевс! — зову я его.
Он смягчил удар, выставив руки, и теперь лежит на полу, на боку. Лицо опущено вниз, скрыто — возможно, от стыда. — Уходи.
Я пытаюсь подхватить его под мышки, чтобы поднять. — Подожди, я верну тебя в кресло.
— Нет! Нет! Нет! — орет он, вскидывая голову. Глаза блестят, но ни единой слезинки. — Мне не нужна твоя помощь! Мне ничья помощь не нужна. Это я помогаю вам. Это я всегда заботился о вас, обо всех. Я поднимал Лиззи на руки, чтобы она лазала по деревьям. Я вытаскивал Кайли из воды, когда он заплывал слишком глубоко. Я был вторым мужчиной в доме после отца. Я всегда вас защищал. Не вы должны это делать! Не вы… Вы не… Я… — слова путаются, пока он не замолкает, не в силах выдавить больше ни звука.
Его губа дрожит, слезы вот-вот брызнут из глаз.
— Не хочу, чтобы вы меня жалели, — добавляет он тихо. — Мне не нужна жалость.
У меня сердце разрывается. Если бы я не знал, что будет только хуже, я бы сам разревелся, но ему не нужно видеть наши слезы. Ему нужно чувствовать себя по-прежнему — таким же, как мы.
Это его способ проявлять любовь. Для него любить — значит оборонять, защищать. Для него любовь — это быть нашим щитом и не давать ничему даже коснуться нас.
Зевс отползает назад, пока не прислоняется затылком к сиденью дивана. Его кадык дергается, взгляд прикован к полку. — Я и с ним всё испортил. Оттолкнул его.
— О чем он? — шепчет Аполлон за моей спиной.
Я, кажется, догадываюсь, но не произношу ничьего имени вслух.
— Я не смогу любить его, если не буду уверен, что он хотел меня всегда, а не из-за этого несчастного случая. Я не смогу любить его, если не смогу его защитить. Я не могу взвалить на себя любовь другого человека, которого не способен оборонить. Я даже не знаю, как защитить вас. Не выношу этого. Не выношу чувствовать себя таким… таким…
Лиам. Не знаю, что там произошло в Мексике, в той больнице, но теперь я могу это представить.
Когда я встречаюсь взглядом с голубыми глазами Гермеса, я сразу понимаю: вот он-то знает всё. Чертов сплетник.
Нет таких слов, которыми можно было бы утешить Зевса. А если бы и были, я бы их не нашел. Со словами у меня не очень.
Хотелось бы, чтобы здесь была Хелл. Вот она бы знала, что сказать.
Раз уж все молчат, а слова — слишком опасное оружие, чтобы я рискнул ими воспользоваться, я выбираю единственный оставшийся вариант. Действие.
Он хочет чувствовать себя таким же, как мы.
Медленно и обдуманно я опускаюсь на пол и сажусь рядом с ним. Копирую его позу, откинув голову на диван. Зевс не прогоняет меня. Он вздыхает, и в этом выдохе я отчетливо слышу дрожь.
— Ты остаешься и всегда будешь оставаться вторым мужчиной в доме, — шепчу я тихо, чтобы слышал только он.
Глава 40
СКОБКИ
Если Арес ассоциируется с самыми яростными чувствами, такими как гнев и ненависть, ведущие к войне, то к нему же обращались и за силой, чтобы победить их и не дать их власти поглотить себя.
Хелл
Десять вечера, а я сижу под деревом в кампусе в разгар всемирного потопа. Точнее, за пределами защищенной зоны, которую создает густая крона дерева, льет как из ведра. До меня же долетают редкие нежные капли, выстукивая дробь по накинутому капюшону худи.
Для моего пребывания здесь есть две причины. Первая — когда я выходила, дождя еще не было, и я каким-то образом оказалась заблокирована под этим чертовым деревом.
Вторая — я больше не могла находиться в комнате одна.
Вдалеке какая-то фигура с зонтом в руках бежит к дверям входа и скрывается внутри.
Я возвращаюсь к учебнику математики. За последний час мне удалось самостоятельно прочитать и понять целых пять страниц.
Покусывая колпачок черной ручки, я вздыхаю, пытаясь сосредоточиться на цифрах.
Знакомый рингтон заставляет меня вздрогнуть. Я на ощупь достаю телефон из рюкзака и проверяю, кто звонит.
Арес.
Сердце пропускает удар. Пальцы внезапно перестают слушаться и каменеют.
Я не видела его со времен Мексики, а вчера вечером он устроил мне ту охоту за сокровищами в библиотеке, чтобы привести к английскому словарю. Хелл: девушка, которую __________.
Звонок внезапно обрывается, и у меня вырывается ругательство. Пока я решаю, перезванивать ли ему, приходит сообщение.
«Что ты творишь? Даешь гудкам идти и не отвечаешь? Я тебя вижу».
Я вскидываю голову и озираюсь по сторонам в поисках Ареса.
В саду темно, а падающий дождь делает контуры предметов слишком размытыми. Насколько я знаю, он может прятаться в любой тени.
Арес перезванивает, не дожидаясь моего ответа.
— Привет, — говорю я, поднося трубку к уху.
— Эй, Гений, — шепчет он тихим голосом. По позвоночнику пробегает длинная дрожь. Это нехорошо. Совсем нехорошо.
— Значит, ты вернулся в Йель.
— Вчера поздно ночью. Разве ты не заметила сегодня утром по следу из слюней, который оставили девчонки, когда видели меня в коридорах?
Я закатываю глаза. — Нет, но вчера ночью мне показалось, что я слышала шум циркового фургона, остановившегося у ворот. Тебя там высадили, клоун?
Он передразнивает меня, как ребенок. — Можно узнать, что ты делаешь здесь, под деревом, в самый разгар всемирного потопа?
Честным и прямым ответом было бы «потому что мне одиноко», но я не люблю признаваться людям, что иногда страдаю от одиночества. Не хочу, чтобы они поняли: моё одиночество — это не просто желание побыть одной, а самая настоящая нехватка кого-то, с кем можно поговорить. Мне не нужна их жалость.
— А ты что здесь делаешь? — возвращаю я вопрос.
— Я здесь, потому что здесь ты, — естественно отвечает он.
Я округляю глаза, застигнутая врасплох. Я не знаю, где он находится, и боюсь, что он может видеть мою реакцию, несмотря на его частичную слепоту.
— В итоге ты промокнешь совсем не так, как хотелось бы. Почему бы тебе не зайти внутрь и не позволить мне заставить тебя промокнуть куда интереснее?
Я подавляю смешок.
Свободной рукой я верчу ручку, надеясь, что это поможет мне успокоиться.
