Я открываю рот. Закрываю. Потому что мне нечего ответить.
— Я не знаю, что это, Амара, — Тэйн резко выдыхает, качая головой, раздражение прорывается в голосе.
Он делает ещё шаг ко мне, и, боги, он уже слишком близко. Всё в нём нависает надо мной: жар, напряжение, несказанная правда.
— Но нам нужно это понять. Потому что, хочешь ты этого или нет, судьба мира зависит от нас… обоих.
У меня перехватывает дыхание.
Долг. Предначертание. Проложенный путь. Правильный выбор.
Это то, что делает Тэйн. Ставит всё выше себя.
Возможно, даже выше меня.
И я ненавижу то, что часть меня знает: он прав. Ненавижу, что, возможно, я поступила бы так же. Ненавижу, что провела недели, пытаясь игнорировать то, что может значить гораздо больше, чем мы оба понимаем.
Я качаю головой, голос заостряется.
— В этом и проблема, Тэйн. Ты всегда ставишь долг на первое место. Ты даже не спросил, хочу ли я всего этого. Или хочешь ли ты всего этого… — я отступаю, кулаки сжаты. — И, может быть, я устала быть вторым пунктом в списке того, что нужно миру.
Его челюсть напрягается, но он не перебивает.
— Ты хочешь во всём разобраться? — говорю я тихо. — Тогда перестань делать вид, будто речь только о войне. Или о мире. Или о том, кем, по мнению Валена и мудрецов, мы должны быть, — я с трудом сглатываю. — Начни с того, чего хочешь ты. Потому что только тогда я хоть когда-нибудь смогу в это поверить.
Тэйн смотрит на меня так, будто я ударила его. Будто вырвала слова из него и швырнула обратно в лицо. Он молчит. Не двигается. Просто смотрит. Дымчато-серые глаза тёмные, обнажённые.
На мгновение тишина между нами растягивается. Тяжёлая. Надломленная. Как грозовая туча, налитая дождём, готовая разразиться, но всё ещё удерживающая воду.
Потом он выдыхает. Долго. Медленно. Словно выпускает то, что слишком долго держал внутри.
— Я спрашивал, — наконец говорит он, тихо. — Каждый грёбаный день спрашиваю себя. И до сих пор не знаю, на что вообще имею право.
Его слова ложатся тяжело. По-настоящему. Он делает ещё один медленный шаг ко мне.
— Ты правда думаешь, что я выбрал эту связь?
Ещё шаг.
— Думаешь, я хотел пророчество вместо выбора?
Тэйн останавливается прямо передо мной. Ему не нужно повышать голос, чтобы заглушить всё остальное. Я чувствую, как от него волнами идёт жар, как от огня, который он держит на поводке. Его голос сейчас будто надорван по краям.
— Я этого не просил, — пауза. — Но я этого хочу. Я хочу тебя.
Мои плечи подрагивают. Я не двигаюсь. Не дышу. И когда, наконец, говорю, голос ломается:
— Я больше не знаю, как вообще во что-то верить.
Моих родителей больше нет. Мир твердит, что я Духорождённая. Связь выбрала меня. Никто не спросил, чего хочу я и что мне нужно.
Он не отвечает. Не пытается заполнить тишину. Просто стоит и смотрит на меня своими пронзительными глазами — неподвижный, устойчивый.
Я прижимаю ладонь к груди, сжимаю пальцы, будто могу удержать внутри то, что разваливается. Будто могу не дать себе рассыпаться.
— Я теряю часть себя, просто пытаясь удержаться за то, что ещё кажется настоящим, — слова вырываются сами, тише, дрожа. — Я хочу тебе верить, правда хочу.
С трудом сглатываю. Жгучая боль за глазами мешает говорить. Наконец я произношу то, чего раньше не могла сказать ему вслух.
— Но я до смерти боюсь, что если позволю себе влюбиться… это не будет настоящим. Это будет только связь.
Я смотрю на него. По-настоящему смотрю. И говорю то, что пугает больше всего:
— И я не уверена, что переживу это.
Потому что дело не только в нём. Дело во всём, что я потеряла, во всём, из чего состояла я. И во всём, что меня заставили нести после этого.
Я не просила быть Духорождённой. Не просила о связи. Не просила о судьбе, которая вырезает мои собственные выборы задолго до того, как я успеваю понять, что вообще принадлежит мне.
Так как я должна этому доверять? Как мне поверить, что то, что я к нему чувствую, — и в чём он клянётся передо мной — не просто связь шепчет внутри его кожи «да»?
Потому что я хочу, чтобы это было настоящим. Боги, как же я хочу, чтобы это было настоящим. Но хотеть — не то же самое, что знать. Если я влюблюсь в него, не зная, я не уверена, что когда-нибудь смогу выбраться обратно.
А я просто… не выдержу ещё одного разбитого сердца.
Я вдруг замечаю птичью трель над нашими головами. Мягкую мелодию, хрупкую и чуждую этой натянутой тишине между нами. Птица, должно быть, сидит где-то в кронах, спрятанная в листве. Но я не могу поднять голову, чтобы увидеть, какая она — меня приковывает к месту взгляд Тэйна.
Я слышу её песню и, боги, как же мне хочется — всего на миг — более простых времён. Фермы. До смерти родителей. До этого грёбаного пророчества.
До того, как я стала Духорождённой.
Тэйн резко вдыхает, словно я вышибла из него воздух. Словно сказала вслух именно то, чего он сам боялся коснуться. Но он не тянется ко мне. Не делает шаг ближе. Не пытается укутать меня словами или обещаниями. Он просто стоит. Неподвижный. Яростный.
И, каким-то образом, целиком мой.
— Тогда давай разбираться вместе, — говорит он.
Его голос низкий, чуть осипший.
— Медленно. Неуклюже. С ошибками. Но по-настоящему.
Я смотрю на него, не зная, что сказать. Потому что мне всё ещё страшно. Всё ещё больно. Всё ещё нет уверенности. Я всматриваюсь в его лицо. Выражение — та самая маска Военачальника: сжатая челюсть, ровное дыхание. Но в глазах… что-то меняется.
Тихая надежда. Протянутая рука. Молчаливая просьба встретиться с ним посередине.
Я вдыхаю медленно, дрожащим вдохом.
— Ладно, — шепчу. — Медленно. Неуклюже. С ошибками. Но по-настоящему.
Но ни один из нас так и не делает последний шаг навстречу. Никто не нарушает расстояние между нами.
К тому моменту, как я нахожу Лиру, небо уже погружено в сумрак.
Тренировочные поля стихли, растворяясь в гуле вечера. Внутренний двор мерцает огнями костров, их сияние лижет камень, вытягивая длинные тени. Солдаты и люди форпоста толпятся у пламени, разговаривают, смеются, у некоторых в руках кружки эля.
Я замечаю её на деревянной скамье, она вытянула ноги и рассеянно вертит кинжал между пальцами. Её рыжие волосы ловят отблески огня, сияя, как раскалённая медь в сгущающихся сумерках.
Лира не поднимает взгляда, когда я опускаюсь рядом. Но я знаю, что она меня ждала.
— Перестала наконец бегать? — спрашивает она, подкидывая кинжал и одним плавным движением убирая его в ножны на поясе.
— Да, — резко выдыхаю я, проводя руками по лицу.
— И? — одна её бровь приподнимается, без особого впечатления.
— И теперь мы будем с этим разбираться.
— С каким именно этим вы собираетесь разбираться? — её глаза чуть сужаются.
Я медлю. Потом, наконец, говорю:
— Тэйн связан со мной… или, по крайней мере, так это называют он и Вален, — как всадники и драконы.
Лира застывает. Потом говорит:
— Что, блядь, вообще происходит?
— Поверь, я и сама в ахуе, — я вскидываю руки.
Между нами растягивается длинная пауза.
Потом Лира медленно кивает, будто понимание опускается на неё, как клинок, скользящий в ножны. Её взгляд становится острее, в зелёных глазах вспыхивает знакомая искорка.
— Ты боишься этой… связи.
Слова ложатся, как приговор. Я напрягаюсь, но не отвечаю.
— Мара… — её голос ровный, тот самый, который всегда предвещает неприятную правду, и у меня сводит живот.
Она откидывается на спинку скамьи, склоняет голову, её взгляд пронзает меня насквозь.
— Почему ты от этого бежишь?
Тэйн задавал тот же вопрос. Я резко выдыхаю, трясу головой.
— Потому что я этого не понимаю… и не хочу.
— Это не настоящая причина.
