Игра похоти: Искушение (ЛП) - Райли Хейзел

Мне правда придётся выбирать наугад?

Он был ребёнком, не забывай. Насколько гениальным он вообще мог быть?

Насколько?

Я разглядываю каждую гравировку вблизи, словно расстояние способно помочь мне увидеть всё с другой точки зрения.

Множество точек. Треугольники. Линии. Пирамиды. Круги. Пунктирные линии. «X», которые могут быть как знаком умножения, так и неизвестной в уравнении. Пятиугольники, шестиугольники, прямоугольники, выстроенные горизонтальными рядами. Переплетающиеся ромбы. Цилиндры.

И какого хрена мне со всем этим делать? А вдруг это вообще ничего не значит? Вдруг это просто украшения на сосудах, а вся игра построена исключительно на вероятности и удаче?

— Может, мне просто нужно пересчитать сосуды и выбрать те, которые соответствуют числам! — кричу я остальным, не оборачиваясь. Я намеренно не упоминаю Пифагора, боясь раскрыть слишком многое.

— Попробуй, — подбадривает Аполлон. — Времени почти не осталось.

Я смотрю на экран. Почти три минуты.

Три. Грёбаные. Минуты.

Один, два, три, четыре, десять. Я прекрасно их помню не только потому, что невозможно забыть момент, когда мы одержали эту маленькую победу, но ещё и потому, что повторял их буквально час назад, на террасе. Остальные прощались друг с другом, а я гуглил эти чёртовы числа Пифагора. Хотел узнать больше, хотел наконец внести действительно полезный вклад.

Первый сосуд, с прямоугольниками. Отдаю его Хейвен.

Второй ставлю на стойку Локи. Цилиндры.

Третий сосуд, с «X», хотя именно он сильнее всех остальных вызывает у меня ощущение, что здесь что-то не так, отдаю Аполлону.

На четвёртом — треугольники, и он достаётся Тимосу.

Хайдесу остаётся десятый, с выгравированными кругами.

Я отступаю на два шага и смотрю на них. Пять золотых сосудов и пять знакомых лиц — лица пяти людей, которых я люблю больше всего на свете. Пять призов, пять возможных смертных приговоров. Пять огромнейших знаков вопроса.

Но… я считал слева направо. А что, если Арес всё усложнил и начал, наоборот, справа налево?

Остаётся чуть больше двух минут.

Ведущий: Это твой окончательный выбор? У тебя ещё есть время всё изменить, Гермес!

— Да пошёл ты! — ору я в потолок, обращаясь к фальшивому ведущему, который действует мне на нервы с той самой секунды, как мы сюда вошли.

— Герми, — зовёт Хейвен. — Если ты не уверен, у тебя ещё есть время в последний раз всё поменять.

Конечно, я не уверен. Как я вообще могу быть уверен?

Я смотрю на свою семью и Локи. На каждого по очереди, на их сосуды.

Один, два, три, четыре, десять.

Пять чисел.

Участников игры пятеро, если не считать меня.

Пять — как в последовательности Пандоры.

Прародитель, начало всего. Первое мужское число и первое женск…

Мысль обрушивается на меня с такой силой, что приходится схватиться за стойку перед собой. От удара два оставшихся сосуда качаются и едва не валятся на пол.

Я повторял всё это всего час назад. Читал всю ту скукотищу про пифагорейские числа и наткнулся на кое-что, о чём Арес не упоминал.

Тетрактис. Священный треугольник, почитаемый в мистике чисел.

Разве Арес нам о нём не говорил? Ведь это было первое, что он нам показал, — изображение Тетрактиса. Все эти точки, расположенные рядами так, чтобы образовать треугольник. Он же говорил, что у чисел есть графическое представление, или я путаю?

Важные для пифагорейцев числа можно изобразить на геометрической плоскости, и вместе они образуют священный треугольник. У каждого числа от одного до десяти было своё геометрическое представление.

Час назад я не заострил внимания на этой информации — искал что-нибудь более полезное, более числовое и куда менее графическое. Но сейчас всё идеально сходится.

На этих сосудах изображены геометрические фигуры.

— Я понял! — ору я.

Меня трясёт с головы до ног, сердце бешено колотится в груди от внезапного выброса адреналина.

— Что ты понял? — спрашивает кто-то, и я даже не разбираю чей голос.

Хватаю сосуд с точками и меняю его на сосуд с «X», который отдал Аполлону.

— Единица была прародителем всех чисел. А что является прародителем всех геометрических фигур? Точка. Точка — начало любой фигуры, и она входит в состав каждой.

Аполлон шумно втягивает воздух.

— Если поставить рядом две точки и соединить их, получится… — Я хватаю сосуд с линиями и отдаю Хейвен, оставляя прежний на полу. — …линия. А линия, в свою очередь, состоит из точек. Число два у пифагорейцев.

Публика начинает гудеть всё громче, а ведущий призывает её поддержать меня аплодисментами, единственная цель которых — отвлечь меня и заставить потерять концентрацию.

— Переходим к числу три, — продолжаю я. — Три соединённые между собой точки образуют треугольник Пифагора!

— Он уже здесь! Треугольник у меня! — отвечает Тимос, указывая на свой сосуд.

Один, два, три, четыре, десять.

Если следовать той же логике, четыре должно изображаться четырьмя точками. Из оставшихся передо мной вариантов логичнее всего выглядит пирамида с четырьмя треугольными гранями.

Я показываю её остальным, которые следят за ходом моих рассуждений, и, похоже, все со мной согласны. Быстро меняю её на сосуд Локи, которому до этого отдал цилиндры.

Ведущий объявляет, что осталось двадцать пять секунд, и призывает публику начать обратный отсчёт, вопя во всё горло.

— Не слушай его! Не слушай их! Остался сосуд для Хайдеса! — ещё громче кричит Хейвен. — Ещё два могут быть безопасными!

Но десять — точно нет. Десятка, как я вспомнил в самом начале, была воплощением всех предыдущих чисел. Священный треугольник Пифагора настолько сложный и своеобразный по форме, что совершенно очевидно: его здесь нет.

Но… есть пятиугольник. И есть шестиугольники. Это могут быть два оставшихся безопасных сосуда — а может, я где-то ошибся.

— Или пятиугольник, или шестиугольник, — выпаливаю я.

Остаётся десять секунд.

— Бери пятиугольник, он ближе! — советует Тимос.

Хайдес бросает мне прежний сосуд. Я не успеваю его поймать, и тот падает у моих ног, не разбившись, но с таким грохотом, что я вздрагиваю. Передаю Хайдесу сосуд с пятиугольниками, и в ту самую секунду, когда он ставит его на свою стойку, обратный отсчёт заканчивается.

На экране мигает 00.00.

Ведущий: Выбор сделан, дамы и господа!

Надеюсь, меня только что озарило гениальнейшей догадкой века, а не осенило, как приговорить к смерти людей, которых я люблю.

Я обещал себе, что этого больше не случится: никаких ошибок, я больше никогда никому не причиню боль.

Ведущий: Что ж, начнём. Хейвен Коэн, открой свой сосуд Пандоры и узнай свою судьбу.

В тот момент, когда пальцы Хейвен приподнимают золотую крышку, Хайдес весь подаётся к ней, словно одной его надежды достаточно, чтобы сохранить ей жизнь, словно содержимое сосуда Хейвен для него важнее содержимого собственного.

Хейвен достаёт свёрнутый лист бумаги. Развернув его, она первым делом показывает написанное нам. Камера сбоку от сцены приходит в движение и наводится на неё, будто нас и вправду снимают для зрителей, которые смотрят шоу из дома.

Спасена.

Хейвен спасена. Моя лучшая подруга жива.

Я не ошибся. Облегчение даже не успевает пустить корни и подарить мне хотя бы мгновение покоя, как я вспоминаю: осталось ещё четверо.

Но публика молчит. В конце концов, это всего лишь один из пяти, и вовсе не факт, что каждый мой выбор оказался правильным.

Наступает очередь Аполлона, и он не колеблется ни секунды: его выражение лица не меняется, когда он читает тот же вердикт. Спасён. Смертный приговор миновал и его.

Ведущий: Двое спасены! Только не говорите, что Гермес правильно выбрал все сосуды! Это было бы совсем неинтересно, правда?

Раздаётся фальшивый смех.

Я никогда не был склонен к насилию, но прямо сейчас мне хочется разнести вдребезги всё, что попадётся под руку, и орать как ненормальный, осыпая проклятиями эти тупые записанные голоса и ведущего, который над нами издевается.