Когда я увидела, что они возвращаются и среди них есть Аполлон, я улыбнулась как идиотка. Решила, что они нашли лазейку, сумели обмануть Урана и победить.
А потом поняла, что не хватает моей половины.
Тимоса.
Его не было.
Аполлон начал качать головой с таким выражением лица, будто сам мог умереть передо мной от боли.
— Мы пытались его спасти.
Мне следовало сохранять профессионализм: я всё ещё находилась там как агент, операция ещё не была завершена.
Вместо этого я побежала.
Они сразу бросились следом, но не стали останавливать. Я пересекла пляж, нырнула между деревьями острова, потом пошла по дороге, которая, как нам подтвердили, вела к Пандоре. Добравшись до люка, я рухнула на колени и заплакала. Все встали вокруг меня, а Гермес первым опустился рядом и обнял.
Я кричала, пока горло не начало гореть, пока не стало не хватать воздуха.
Кричала имя брата.
Умоляла вернуть его мне.
Я тоже никогда не винила их, но говорить ни с кем не могла.
Единственным человеком, с которым я разговаривала, стал психолог, к которому меня фактически заставило ходить само ЦРУ. И, думаю, ходить к нему придётся ещё много лет.
Я вернулась в Ираклион, к маме, и заботилась о ней. По ночам, укладывая её, я ложилась рядом, поворачивалась спиной и молча плакала.
Аполлон и Гермес оставались со мной каждый день.
Они заняли комнату, которую мы делили с Тимосом, и улеглись на две слишком короткие для них кровати. Аполлон готовил, Гермес ходил за продуктами, следя, чтобы у нас ничего не заканчивалось, и ни разу не нарушая мамино горе.
Никто никогда не требовал от меня разговаривать с ними или объяснять, что я чувствую.
Даже когда я садилась с ними за стол и мы ели вместе.
Даже когда выходила во двор и устраивалась на сухой траве.
В такие моменты рядом ложился Гермес, не произнося ни слова.
Он ждал, пока заговорю я.
Пока сама не захочу.
Просто оставался рядом, словно говоря:
«Я здесь».
Они ушли только сегодня утром — забрать нарядную одежду, которую остальные привезли для них и оставили в гостинице.
Вся семья, до последнего человека, сняла номера здесь, в Ираклионе. Они были рядом, но держались на расстоянии, уважая моё горе.
Единственная, кого нет, — Рея. Её арестовали.
Она признала вину без единого возражения.
Я сделаю всё, что смогу, чтобы ей помочь, хотя положение почти безнадёжное.
По мере приближения начала службы приходят и другие люди.
Их немного. У Тимоса было не так много друзей — в основном солдаты и коллеги из ЦРУ.
Мы молча ждём, и когда церковные двери снова распахиваются, я знаю, что это она.
Его гроб.
Военные несут его к алтарю. Сверху лежит флаг Соединённых Штатов Америки, почти полностью закрывающий белое дерево.
Первым говорит командир последней операции, Адам Коннелли.
Я почти не вслушиваюсь.
Обычные фразы, которые звучат на похоронах агентов. Хвалят службу, мужество, преданность делу. Я смотрю, как он шевелит губами, рассказывая, каким хорошим человеком был Тимос, насколько ценным агентом оставался для подразделения, как смело пожертвовал собой ради гражданских и отдал жизнь работе, которую ему поручили.
Я не двигаюсь.
Только моргаю и слежу, чтобы продолжать дышать.
Не слушаю службу.
Не слушаю слова священника и его молитвы.
Следовало бы, но всё кажется настолько нереальным, что, может быть, если я просто буду это игнорировать, окажется, будто ничего не происходило.
Я уже бывала на похоронах коллег, погибших при исполнении.
Плакала от горя, и каждый раз это сильно меня задевало.
Но сегодня…
Сегодня всё иначе.
Мы говорим о моём Тимми.
О моём старшем брате.
Когда Гермес наклоняется ко мне, я вздрагиваю. Медленно замечаю, что все взгляды обращены именно на меня. Священник у алтаря смотрит с мягкой, ободряющей улыбкой. Прочищает горло и повторяет фразу, которую я, видимо, пропустила.
— Сестра Агапи сыграет кое-что для Тимоса.
Точно.
Гермес и Аполлон отодвигаются, давая мне пройти.
Стук моих каблуков разносится по церкви, пока я иду к пианино, стоящему прямо напротив нашего ряда, слева.
Меня спрашивали, хочу ли я произнести речь о брате.
Я не смогла.
Знала, что не сумею.
И точно так же знала, что Тим предпочёл бы, чтобы вместо слов я сыграла для него.
— Сейчас я сыграю композицию, которую написала для брата ещё ребёнком. После смерти папы я бросила музыку и пианино. Я обещала Тиму, что однажды снова для него сыграю… Вот мы и здесь. Надеюсь, это всё равно считается. И что он услышит.
Глаза наполняются слезами.
Я быстро проглатываю их.
— Она называется «Песня Тимми».
Глубоко вдыхаю.
Потом ещё раз.
Подношу руки к клавиатуре и держу их там, в воздухе.
Подушечки пальцев едва касаются белой поверхности, и стоит мне опустить указательный палец, чтобы взять первую ноту, как через меня будто проходит электрический разряд.
Я резко отдёргиваю руку.
Как от боли.
Никто не произносит ни слова, но я чувствую на себе взгляды всех присутствующих.
Осознание случившегося снова обрушивается на меня и выбивает воздух из лёгких.
Внезапно я больше не помню нот единственной сонаты, которую написала за всю жизнь.
Самой важной.
Поднимаю голову к скамьям, и мой взгляд встречается с глазами мамы, Гермеса и Аполлона — тех, кто сидит ближе всего.
Кажется, они понимают.
Оба Лайвли одновременно поднимаются и подходят ко мне, не устраивая из этого никакого представления.
Аполлон встаёт у меня за спиной.
Гермес занимает свободное место на банкетке.
— Лав, — шепчет последний.
— Не знаю, смогу ли.
— Мы с тобой, — настаивает он, и два голубых, как море, глаза приковывают меня к месту, внезапно наполняя спокойствием. — Мы все здесь, рядом. Тебе нужно время? Подождём. Не хочешь играть? Проводим обратно на место. Хочешь сыграть ужасно, потому что ты разбита? Всё равно будем аплодировать. Просто знай: что бы ты ни выбрала, ты не одна.
Я так сильно люблю этого парня, что словами не объяснить. Внутри поднимается глубокая благодарность. И не только за то, что он сейчас сказал. Я благодарна ему за то, что он вообще существует, что он здесь со мной и все эти дни терпеливо принимал моё молчание.
В нём так много от Афродиты. Когда я думала, что потеряла подругу, я познакомилась с её близнецом, который заполнил огромную часть пустоты, оставшейся после неё.
Может быть — только может быть — и я сумею заполнить пустоту, которую оставляет после себя мой брат. Может, единственный способ принять это и хоть немного уменьшить боль — праздновать его жизнь.
Последний толчок даёт рука Аполлона, которая ложится мне на плечо и слегка сжимает. Тепло мгновенно растекается по телу, и я закрываю глаза, чтобы хотя бы немного им насладиться, несмотря на то что все ждут.
— Дыши, — шепчет он. — А потом очаруй их всех своим даром.
Мои пальцы начинают летать по клавишам. Каждая нота словно по волшебству напоминает следующую, хотя всего несколько мгновений назад я была уверена, что забыла всё. Мелодия, которую я сочинила ребёнком, разносится по церкви и возвращает мне те же чувства, что я испытывала много лет назад.
Пока играю, мне нравится представлять его рядом с папой, который целует его в скулу — туда, где у Тимоса вытатуирована «X» в память именно об этом жесте любви.
Мне нравится представлять его вместе с Дейзи — снова вдвоём, смеющихся над жестокой жизнью, которая решила разлучить их раньше срока.
Мне нравится представлять его с ребёнком на руках — с сыном, о существовании которого он даже не успел узнать.
Мне нравится представлять его счастливым, где бы он ни был и что бы ни существовало после смерти.
В итоге я играю сонату дважды. Не знаю, как это происходит, но стоит мне закончить последней нотой, как пальцы сами снова начинают с начала.
