Семь смертоносных шипов (ЛП) - Хэмилтон Эмбер

Я бросаю взгляд на дверь и вижу Сериз — она входит, засунув руки в карманы. Она даже не смотрит в мою сторону, направляясь к друзьям с факультета Марке-Блан. Перед тем как сесть, она поднимает глаза и встречается со мной взглядом. А затем ее глаза переводятся на Роуза. Она колеблется лишь секунду, прежде чем изменить направление и подойти к нашему столу.

— О, Святые, — выдыхаю я.

— Что такое? — спрашивает Роуз.

Я быстро поворачиваюсь к нему.

— Сериз — моя лучшая подруга. Она думала, что я ненавижу тебя, а теперь считает, что я лгала ей месяцами. Она в ярости, но она для меня как родная, так что не сделай все только хуже. Умоляю тебя…

Он поднимает бровь.

— Умоляешь меня, значит?

— Роуз…

— Привет, — говорит Сериз ледяным тоном, но смотрит она не на меня. Она смотрит на Роуза.

— Привет, — говорю я. Мой голос звучит слишком высоко, слишком фальшиво.

— Здравствуй, — отвечает Роуз холодным тоном.

Она сжимает челюсти. Проходит доля секунды, прежде чем она принимает решение. Затем она бросает свою сумку рядом с нашим столом и садится. Ее язык тела далек от дружелюбия и непринужденности, когда она берет булочку из корзинки в центре стола и агрессивно протыкает ее ножом, разрезая пополам так, словно это горло Роуза или мое.

— Знаешь, — говорит она, макая нож в свекольный джем и размазывая его, как кровь, по внутренности булочки, — у меня было время поразмыслить над этим, — она указывает ножом на нас с Роузом, — и я решила, что это логично. Думаю, вы подходите друг другу. — Ее слова жалят, с них буквально капает сарказм. — Оба упрямые, оба со своим мнением. Отличные лжецы, мастера скрывать секреты. У вас много общего.

Я не могу этого вынести.

— Сериз, мне так, так жаль. Я хотела рассказать тебе. Правда, хотела. — Я не лгала тебе. Ни разу.

— Боюсь, это моя вина. Сериз, верно? — Роуз перебивает нас. Его рука ложится мне на спину, а на губах играет улыбка. — Виола хотела рассказать тебе о наших отношениях, но я настоял, чтобы мы хранили всё в секрете. Это было до крайности эгоистично с моей стороны, и я приношу свои извинения.

Он улыбается, и клянусь, мое сердце на мгновение пропускает удар. Для лица, на котором почти всегда застыла гримаса недовольства, его улыбка просто сногсшибательна. Потрясающе, на самом деле. Он мог бы разрушать королевства одной этой улыбкой — не говоря уже о влюбленных.

Очаровательный. Это единственное слово, подходящее для такой версии Роуза. Совершенно, опустошительно очаровательный.

Сериз сужает глаза — ее не так-то просто заманить в сети красивой улыбкой. Она смотрит на меня, словно ожидая ответа. Я виновато ухмыляюсь ей и пожимаю плечами.

— Понимаю, — говорит она.

Рука Роуза чуть крепче надавливает мне на спину.

— Дорогая, позволь мне принести тебе чашку чая?

«Дорогая». Опять это слово.

Я поворачиваюсь и улыбаюсь ему.

— Это было бы великолепно. Спасибо.

Он на мгновение задерживает взгляд на моем лице. Его челюсть сжимается. А затем он встает и элегантной походкой направляется к чайной станции. Я провожаю его взглядом, а затем поворачиваюсь к Сериз.

— Сериз… — Мне хочется произнести подготовленную речь, какой-то логически выверенный трактат о том, почему я заслуживаю её прощения и дружбы. Но у меня нет ничего. Поэтому я просто смотрю на неё, безмолвно моля о милосердии.

Она хмурится, откусывает кусочек булочки и пожимает плечами.

— Я не совсем шутила, когда сказала, что это имеет смысл, — осторожно говорит она. — Ты годами затевала ссоры с Роузом.

Я поднимаю брови.

— И… как это объясняет ситуацию?

— Вся эта ярость — это своего рода страсть. Она должна куда-то выходить. Рано или поздно ты должна была либо поцеловать его, либо прибить. — Я смотрю на неё, разинув рот, не зная, как на это ответить. — Но ты все равно не должна была лгать мне про Коула.

Я покусываю губу. Это самая ужасная из моих лож — как мне объяснить, почему той ночью несколько недель назад я сорвалась и призналась ей в чувствах к Коулу? Она всегда была со мной откровенна насчет всех своих симпатий, и я берегла это доверие, как святыню.

Теперь она думает, что я плюнула в это доверие.

— Я нервничала, — лгу я, ненавидя каждое слово. — Я выдумала все это, чтобы сбить тебя со следа. Я так боялась, что ты раскусишь меня, и если бы ты узнала… я просто не могла позволить никому узнать. Еще не время.

— Почему? Боялась, что мы все подумаем, будто ты заигрываешь с королевской семьей? — Её глаза темнеют. — Ты знаешь, как тебя называют в коридорах, Виола?

— Я слышала, как меня называют, — говорю я, и комок встает у меня в горле. — Но я никогда не думала, что ты можешь так обо мне подумать. — Тени настойчиво скребутся под ногтями. Сколько раз сегодня они молили о свободе? Это, должно быть, новый рекорд.

Ее следующие слова звучат злобно, каждое пропитано ядом и горечью тысячи несправедливостей:

— Дворяне последние восемнадцать лет жирели и блаженствовали, пока мы остальные чахли в пещерах. И та… та семья — его семья — худшие из них. Они свиньи, ты же знаешь.

— Я знаю, кто они, — шепчу я. — Но я все та же, кем была всегда, Сериз.

— Та, кого я знаю, моя лучшая подруга, не вышла бы замуж за такую семью. Не тогда, когда она знает, что я потеряла своего… — её голос срывается, и к моему ужасу злые слезы начинают катиться по щекам Сериз, и она отворачивается. — Я потеряла своего папу из-за тех дурацких норм выдачи лекарств, которые ввели Рокелары, чтобы они сами и им подобные могли жить в комфорте, пока остальные страдают.

Кровь отливает от моего лица.

— Я…

— Нет, — говорит она. — Ты ничего не можешь сказать, чтобы исправить это. Если ты станешь Рокелар, мы с тобой больше не друзья. — Она шмыгает носом и встает. Бросив на меня последний яростный взгляд, она говорит: — И если на этой твоей блестящей голове когда-нибудь окажется корона, не жди, что я перед ней склонюсь. — И она уходит.

Внутри у меня все обрывается. Я чувствую себя пустой, потерявшей опору.

Я на мгновение погружаюсь в безрадостные мысли. Затем появляется Коул, бросая сумку на стол, как мешок с камнями, и плюхается на стул рядом со мной — на место Роуза.

— День добрый, — говорит он. — Ви, я хотел узнать, остались ли у тебя конспекты по риторике с прошлого семестра… Святые, что случилось?

Я моргаю и отвожу взгляд. Уже второй раз за день Коул застает меня на грани срыва.

— Я в порядке. Прости, — говорю я, смахивая жжение в глазах. С глубоким вздохом я чувствую, как тени в моих венах отступают, успокаиваясь, и бушующее море внутри меня наконец затихает.

Но брови Коула все еще сдвинуты в беспокойстве. Он тянется и берет меня за руку, лежащую у меня на коленях.

— Это совсем на тебя не похоже, — говорит он. — Слушай, если Роуз плохо с тобой обращается…

Мое сердце сжимается.

— Нет, это правда…

— Что это? — Коул указывает на книгу, которая лежит у меня на коленях под нашими сцепленными руками.

— О, это… просто книга, которую дала мне профессор Борхес, — говорю я, решив выдать хотя бы часть правды.

— Виола, — говорит Коул, глядя на меня с серьезным выражением лица, — это дракон Кастелля? Ты же знаешь, что всё, на чем есть этот символ, вне закона. О чем только думала профессор Борхес, давая такое студенту?

— Это чисто академический интерес, — заверяю я его, защитно закрывая печать. — Она думает, что это может быть связано с «Книгой случайностей». Смотри, гивернийские руны. — Я показываю ему обложку книги.

Он хмурится.

— Что ж, признаю, это странно. Дракон Кастелля со львом Арагоа? И что эти руны делают на книге с кастелльским драконом? Руны вышли из употребления за столетия до того, как появился Кастелль.

— Между ними есть какая-то неизвестная связь, — говорю я, чувствуя, как привычный трепет от открытия учащает мой пульс. Возможно, еще и потому, что наши руки всё еще сцеплены у меня на коленях. — Эта книга — доказательство. Мне нужно только найти его.