Любимица Жнеца (ЛП) - Шторм Афина

— Это всё моих рук дело, — признаюсь я Сарену позже, в тишине нашей каюты. — Даксира подожгла фитиль, но я и есть этот фитиль. Все эти шестеро мертвы только потому, что я когда-то поднялась по грузовому трапу на Армстронге. Терин был прав. Один человек — и посмотри, во что это обошлось.

Он какое-то время молчит, затем аккуратно берёт меня за подбородок и заставляет поднять лицо, и эта нежность, исходящая от его рук, по-прежнему застаёт меня врасплох.

— До того, как ты поднялась на борт, — мягко говорит он, — нас было восемьдесят, просто ждавших достойной смерти. У нас не было будущего, не было дочерей — только корпус корабля, на стенах которого мы вырезали имена мертвецов, называя это культурой, потому что разуверились в том, что есть что-то ещё, достойное того, чтобы его увековечить. Ты не принесла смерть на корабль, Тея. Мы и так были полны ею. Ты принесла с собой единственное, что придаёт нашей смерти смысл.

Он прижимается своим лбом к моему и добавляет:

— Ты принесла причину жить. Шестеро погибли, выбираясь из города. Но остальные покидают его, зная правду о том, кто мы есть, и имея волю что-то с этим сделать. Это не твоя вина. Это твой дар. Перестань сожалеть о нём, как о преступлении.

Я не верю ему до конца, но верю достаточно, чтобы отложить эту тяжесть хотя бы на ночь — это больше, чем мне удавалось с любой другой ношей за долгие годы.

Утром я спускаюсь и сама вырезаю эти шесть имён, потому что мои руки перестали дрожать, а у остальных — ещё нет, и потому что я усвоила урок, которому «Пустой удел» рано или поздно учит каждого: суть именно в самой резьбе. Горе, которое ты проживаешь руками, а не только сердцем, наконец-то находит себе место. Элсин стоит рядом и терпеливо диктует мне буквы древнего письма по одной; его затуманенные глаза влажные, но взгляд твёрд. Экипаж заходит и выходит из трюма, пока я работаю, каждый касается имени, и никто не торопит меня.

На это уходит почти весь день. Где-то в процессе этой долгой, неторопливой работы чувство вины не исчезает — думаю, оно никогда не уйдёт совсем, и больше не жду этого, — но оно меняет форму. Укладывается. Перестаёт быть тем, что придавливает меня к земле, и становится чем-то, что я могу нести, стоя в полный рост, — так же, как Сарен всё это время нёс всех своих мертвецов, ни разу не опустив их. Ваша была права насчёт этого секрета, когда той ночью вложила мне в руку жетон своей дочери. Дай горю стену, и тогда, постепенно, оно перестанет пытаться превратить в стену тебя самого.

Я брожу по кораблю вместо того, чтобы спать — так же, как раньше бродила, выискивая выходы, только теперь не ищу путь наружу. Я провожу инвентаризацию того, что внутри, осматриваю все те укромные уголки, которые этот умирающий корабль тихо превратил в дом, пока я была занята тем, что отказывалась называть его таковым. Камбуз, где Ваша сторожит свой вечный котёл и притворяется, что не оставляет мне всегда кусок побольше. Мастерская, где Кэйлис круглосуточно держит архив открытым, а вокруг него толпятся трое юных Жнецов, разбирая по слогам древние письмена, словно дети, которые учатся читать, — потому что, по сути, они и есть дети. Длинный трюм, где имя моего брата вырезано на стене среди трёх веков чужих мертвецов, и теперь за ним ухаживает клан, который никогда его не знал, — и это гораздо больше, чем могла бы ему дать любая человеческая станция.

Я прохожу мимо группы спасённых наёмников, которые поднялись на борт, чтобы убить нас; они сидят допоздна, потому что тоже не могут уснуть. К ним незаметно прибился один из старых Жнецов: кто-то рассказывает историю, кто-то смеётся. Я стою в темноте коридора и слушаю, как враги становятся командой, а со временем, возможно, станут и кланом, и понимаю, что давно перестала быть на этом корабле просто грузом — в то время, когда не обращала на это внимания, я начала становиться одной из стен, которые его держат. О таком не сожалеют, как о преступлении. Сарен был прав. Мне просто нужно было обойти весь корабль в темноте, чтобы поверить ему.

Перемены теперь видны повсюду, и именно они окончательно убеждают меня в том, где моё место. Кэйлис открыл архив в мастерской, и трое юных Жнецов обступили его, изучая древние письмена. Кто-то раскрыл фреску, которую старожилы держали запечатанной, и никто не спешит закрывать её снова. Элсин ходит по палубам и выглядит на десять лет моложе, ведь то, что он всю жизнь пытался сохранить по крупицам, вернулось к нему целиком. «Пустой удел» больше не звучит как затаённое дыхание. Теперь он звучит как спор о будущем, и это самый живой звук на свете.

А потом загораются огни связи — по всему кораблю, по всем каналам одновременно, — и коридоры наполняет голос, который я узнаю из тысячи: элегантный, неторопливый, холодный, как мёртвая зона. Даксира. Жива, близко и больше не притворяется, что действует чужими руками.

— У вас есть то, что принадлежит истории, — заявляет она, приятная, как лезвие ножа. — А история, как оказалось, принадлежит мне. Отдайте архив и женщину, капитан, и я позволю вашему умирающему экипажу доживать свой век в их собственном темпе. Откажетесь — и я значительно ускорю этот процесс.

Весь корабль замирает от её голоса. И я осознаю: правда, ради которой мы сражались в павшем городе, как раз и есть то, чему безмолвные хозяева галактики не позволят существовать.

Глава 32

Сарен

У моего народа есть обряд, который не проводили уже три поколения подряд, потому что невозможно связать себя с будущим, когда решаешь, что у тебя его нет.

Я нахожу описание этого ритуала в архиве — полную версию, древнее, чем «Пустой удел», старше самого Падения. Согласно записям, он состоит из двух частей: личного союза, когда двое дают клятву верности друг другу наедине, и союза с кланом — публичного обряда, во время которого избранник объявляется перед всем народом и становится его неотъемлемой частью. Для кланового принятия нужны мир, свидетели и время, которого у нас может и не быть. Для личной связи нужны только мы двое и темнота.

Поэтому, пока флот Даксиры ещё в нескольких часах пути, а экипаж готовится к бою, который может стать для нас последним, я совершаю этот глупый, но необходимый поступок: прошу Алтею связать себя со мной сегодня ночью — тайно, первой половиной древнего обряда, которая не требует от будущего ничего, кроме того, чтобы мы встретили его связанными друг с другом, пока тьма не получила ещё один шанс забрать то, что я люблю.

— Это не свадьба, — рассказываю я ей в тишине нашей каюты, внезапно чувствуя неуверенность в каждом слове. — Это древнее, и сегодня оно меньше, чем должно быть: только мы, без клана, без свидетелей, та часть обряда, которая принадлежит лишь двоим, кто произносит клятву. Ишани верили, что истинная пара — это балласт, то, за что ты держишься, когда Вселенная пытается сбросить тебя в небытие. Это обещание быть таким балластом. Друг для друга. Если мы переживём то, что грядёт, я объявлю тебя своей избранницей в полном обряде, перед всем кланом, при свете, и каждая душа на борту станет свидетелем. Но та часть обряда — для них, а эта — только наша, и я хочу, чтобы сначала было наше. Всю жизнь я отказывался нуждаться в ком-либо, потому что нужда — это крючок, на который тебя ловят. Я больше не хочу сопротивляться. Я хочу нуждаться в тебе вслух, на своём родном языке, так, чтобы мёртвые могли это услышать.

У неё глаза на мокром месте, но она ни за что не признает это, даже под пытками.

— Произнеси слова, — просит Тея. — Научи меня моей части.

И я учу. Мы оставляем друг на друге метки — проводим тонкую линию старым пигментом вдоль ключицы, там, где пульс Жнеца бьётся ближе всего к поверхности кожи, там, где связь впервые зазвучала, когда я прикоснулся к Тее на мостике целую жизнь назад. Я произношу клятву на языке мёртвого мира, а она повторяет за мной — неуклюже, но уверенно. Связь раскрывается между нами полностью, не встречая преград, и я чувствую, как она оседает в моём сердце, как балласт в трюме, и бесконечный список моих мертвецов на мгновение замолкает, заглушённый чем-то живым.