Любимица Жнеца (ЛП) - Шторм Афина

Пока остальные удерживают верхний зал, я спускаюсь в помещение, именуемое в записях «Хранилищем». Здесь покоится весь архив целиком — не обрывки, не те фрагменты, что Элсин всю жизнь пытается склеить воедино, а целая, нетронутая память нашего мира. Я протягиваю к этому руку, и оно разливается в воздухе вокруг меня. За какой-то час я постигаю то, из-за чего мой народ заклеймили позором, и узнаю, что этот позор был ложью, внушённой нам теми, кто разжёг огонь.

Мы не скатились в гражданскую войну из-за собственной слабости — нас заставили. Записи говорят об этом прямо: в начале долгой войны внешние фракции посмотрели на миролюбивый народ, стоящий на костях древних глубинных технологий, и решили, что мирное сосуществование неэффективно. Они раздували старые внутренние разногласия, пока те не начали кровоточить. Они тайно вооружали обе наши стороны. А когда Ишана превратилась в пепел, они явились к выжившим как друзья — и загнали остатки нашего клана в Пустоши, в тот единственный уголок космоса, из которого, как они знали, нам никогда не выбраться, где мёртвые и умирающие звёзды испускают радиацию, не предназначенную ни для одного живого существа. После этого им больше не пришлось пачкать руки — Пустоши сделали всё остальное. Поколение за поколением, в голоде и муках, звёздное излучение того места переписывало нас на уровне хромосом, превращая детей наших детей в серых бронированных существ, которых галактика теперь называет Жнецами — не по случайности изгнания, а по замыслу. Само изгнание было оружием: чтобы мы превратились в нечто настолько чудовищное, что никто никогда не стал бы оплакивать нас или задаваться вопросом, чего мы лишились.

Мы не были прокляты. Нас не наказала природа за какой-то изъян в генах. Нас медленно и целенаправленно убивали, заставив поверить, что мы сделали это с собой сами.

В архиве сохранилась запись историка, последнего из тех, чей голос, надтреснутый от возраста и горя, звучал в темноте в последний день, когда вражеские «корабли-миротворцы» уже вышли на орбиту, разыгрывая «спасение».

— Они скажут нашим детям, что война была нашей виной, — пророчит голос на старом официальном языке с твёрдостью, присущей тем, кто окончательно потерял надежду. — Они скажут, что мы сгнили изнутри, что наше падение было неизбежно. Не верьте им. Мы были самыми миролюбивыми созданиями в этом рукаве галактики, и именно поэтому они не могли позволить нам сохранить то, что у нас было. Помните: до того, как вас начали бояться, вас любили. Монстр — это костюм, который они скроили для вас. Снимите его, если кто-то из вас доживёт до того момента, когда услышит эти слова…

На этом запись обрывается. Дальше — ничего. Кем бы они ни были, они остались, чтобы записать это послание, а потом тьма поглотила и их тоже, а этот костюм передавался из поколения в поколение триста лет, пока мы не забыли, что это костюм, и не стали принимать его за собственную кожу.

Я сижу в хранилище один, и на меня обрушиваются три столетия украденной правды. Долгое мгновение я не могу понять, что чувствую — горе или ярость: они пришли вместе, и у них одно лицо. Каждое имя, которое я ношу; каждое имя на каждом роге, затерянном во тьме; каждый ребёнок, рождённый искажённым; каждый голод; каждый капитан, учивший своего преемника, что милосердие — роскошь, которую мы не можем себе позволить, — всё это последствия решения, принятого теми, кто, вероятно, до сих пор жив, всё ещё у власти и наживается на покое, оплаченном кровью всего моего вида.

Пока я сижу в этой холодной тишине, архив продолжает изливать на меня три столетия истории. В нём есть лица. К этому я оказываюсь не готов — не только к записям, датам и сухому механизму постепенного уничтожения мира, но и к лицам, тысячам лиц, целому народу, запечатлевшему себя для потомков, которые, как они молились, доживут до того, чтобы увидеть это. Женщина учит ребёнка играть на хрустальных струнах памяти, и они оба смеются, когда у малыша не получается. Совет, который мягко спорит — так могут спорить лишь те, кто никогда не знал настоящей жестокости, — о том, как ответить пришедшим чужакам, предлагающим дружбу вместе с оружием. Мужчина в самом конце, когда воздух вокруг него уже становится непригодным для дыхания, записывает рецепты — рецепты всего, что нужно оставить после себя, — потому что хочет, чтобы те, кто придёт после, знали: лепёшки его бабушки существовали, они были вкусными, и когда-то в мире было достаточно спокойно, чтобы заботиться о вкусе еды.

Я переписываю этот рецепт трижды, от руки, и до конца не понимаю зачем, пока не приходит осознание. Думаю, дело вот в чём: галактика, убивающая целый мир, всегда будет хранить отчёт об этом убийстве в своих судах и тайных протоколах. Я хочу убедиться, что кто-то где-то тоже хранит память о хлебе, что мы — не просто жертвы преступления, а прежде всего народ, который пёк вкусный хлеб, учил детей музыке и по-доброму спорил о том, как принимать незнакомцев, и что именно это — не серость, не голод, не жатва — то, что я вынесу из этой тьмы.

В холоде этой комнаты я даю себе клятву, и это первая клятва за долгие годы, которая направлена на жизнь, а не на смерть: правда выйдет наружу, чего бы мне это ни стоило. Если я погибну в этих руинах, правда покинет их без меня. Мой клан узнает, что с ним сделали. В конце концов они смогут оплакивать то, что действительно заслуживает скорби, а не самих себя.

Комната содрогается. С потолка, который не шевелился уже триста лет, сыплется пыль. Надо мной, приглушённые камнем и временем, раздаются первые выстрелы, и я понимаю, что Йорек добрался до города, понимаю, что загрузка ещё не завершена, и начинаю очень быстро и хладнокровно прикидывать, как выиграть необходимое время.

Глава 29

Алтея

Люди Йорека заявляются шумно, и это их главная ошибка, потому что в таких древних руинах шум — это смертный приговор. Я понимаю это раньше, чем они.

Я всю жизнь провела среди мёртвых конструкций, научившись различать, какие из них прощают ошибки, а какие — нет. Этот город не прощает. Каждый выстрел, сделанный наёмниками Йорека, обрушивает куски потолка, который триста лет только и ждал повода обвалиться. Они этого не понимают: они охотники, а не собиратели. Охотник ищет добычу, а собиратель — то, что вот-вот убьёт их обоих.

Поэтому я перестаю убегать и начинаю использовать город против них.

Я тащу Кэйлиса за собой на верхние уровни галереи — туда, где всё держится на честном слове, где мой глаз сразу отмечает конструкции, готовые рухнуть от малейшей вибрации. Даю передовой группе Йорека заметить нас, позволяю им следовать за нами, а когда они растягиваются вдоль колоннады, которую я уже «прочитала» как аварийную, закладываю взрывчатку в несущую балку, на которой та держится, и обрушиваю тысячелетний слой камня между ними и архивом, отрезая половину отряда от остальных.

Вторая половина адаптируется быстрее, чем мне хотелось бы. Они перестают сбиваться в кучу и начинают двигаться парами, прикрывая друг друга. Один из них берёт на прицел Кэйлиса, и у меня есть лишь доля секунды, чтобы толкнуть его в сторону упавшего постамента, прежде чем пуля прошивает воздух там, где только что была его голова. Ответный огонь превращает постамент в груду щебня. Кэйлис дрожит.

— Я инженер, — мямлит он извиняющимся тоном, как будто ему положено справляться лучше. — Я ремонтирую корабль. Я не… это не…

— Тебе не нужно с ними драться, — уверяю я, увлекая его за собой в узкий технический проход, куда охотникам не пролезть из-за габаритов. — Просто помоги мне «читать» здание. Оно само с ними разберётся.

И оно разбирается. Теперь я понимаю эти конструкции так же хорошо, как всегда понимала «мёртвые» сооружения: какая балка — несущая, а какая — лишь декор; где пол — это пол, а где — крышка люка над трёхсотфутовой пропастью, которую кто-то забыл нанести на карту. Я веду людей Йорека по этим крышкам. Позволяю им думать, что они обходят нас с флангов, и выманиваю на галерею, которая уже три века не является галереей, а лишь воспоминанием о ней, поддерживаемым ржавчиной и привычкой. Когда все охотники оказываются на ней, я выбиваю последнюю надёжную опору, и вся конструкция складывается, с оглушительным грохотом обрушиваясь во тьму вместе с ними. Они кричат, а город поглощает их так же, как поглощал всё, что приходило сюда брать, а не оплакивать.