Любимица Жнеца (ЛП) - Шторм Афина

— Ещё, — задыхается Тея. — Сарен, пожалуйста, ещё…

Я выхожу из неё, игнорируя протестующий возглас, и переворачиваю её на живот. Она встаёт на четвереньки ещё до того, как я заканчиваю движение, и смотрит на меня шальным взглядом.

— Вот так, — настаиваю я, и это не просьба. — Мне нужно быть глубже.

Я снова внутри неё, и Тея вскрикивает от нового угла, новой глубины. Я любуюсь, как скольжу в ней и выхожу из неё, влажный и блестящий, и этот вид почти сводит меня с ума. Я беру её сзади в ритме, полном голода, одной рукой сжимая бедро, а другой нащупывая клитор. Она так отзывчива в этом положении, что забывает о своём показном самоконтроле, и когда я нахожу идеальное положение, чтобы попасть в самую чувствительную точку внутри неё, она всхлипывает, произнося моё имя.

— Пожалуйста, Сарен, я уже близко…

— Тогда кончай, — рычу ей в ухо. — Кончай на моём члене. Покажи мне.

Она так и делает: содрогается и распадается на части в моих руках, всё её тело сжимается, и это зрелище её экстаза толкает меня в бездну вслед за ней. Я погружаюсь в неё как можно глубже и изливаюсь внутрь с таким стоном, что комната дрожит.

После я не выхожу из неё. Остаюсь внутри, прижимаясь грудью к её спине, и чувствую, как она пульсирует вокруг меня. Мы оба дрожим и покрыты потом, и я целую её в плечо.

— Это было… — начинает Тея, запыхавшись.

— Недостаточно, — заканчиваю я. — Думаю, этого никогда не будет достаточно. Я хочу держать тебя вот так. Всегда.

— Замок на месте, — напоминает она, и в её голосе слышна теплота. — Никто никуда не денется.

Глава 25

Алтея

Мы чиним корабль так, как чинят всё, что не могут себе позволить заменить: кое-как, на честном слове и из того, что оказалось под рукой ближе всего к пробоине.

После абордажа нас здорово потрепало. Двигатели еле тарахтят, половина рециркуляторов вышла из строя, три палубы, для ремонта которых у нас нет запчастей, разгерметизированы и изолированы аварийными переборками. Поэтому я занимаюсь тем, что у меня получается лучше всего и что никак не связано с моим «предназначением» кому-то: разворачиваю спасательную операцию на нашем умирающем корабле. Я отправляю Кэйлиса к реакторам, опытных членов команды ставлю на починку корпуса, молодых — на разборку разрушенных секций в поисках того, что можно пустить в дело, а сама веду в уме подсчёт того, что у нас есть и что нам нужно, — так, как я вела этот подсчёт всю жизнь, только теперь в колонке «наше» стоит моё имя.

Никто не спорит, когда я отдаю приказы. Это застаёт меня врасплох где-то на второй бессонной смене. Неделю назад я была балластом с охранником у двери. Теперь же команда мародёров без колебаний принимает мои жесты через вакуумный разрыв просто потому, что так сказал помощник капитана, и потому что — Ваша признаётся мне позже, буркнув это себе под нос и отводя взгляд — я единственная на борту, кто видит в сломанной вещи то, что она стоит того, чтобы её починить, а не сдать в утиль.

— Капитан изменился, — тихо замечает Ваша, когда мы делим последний паёк в полумраке камбуза, обе слишком вымотанные, чтобы изображать достоинство. — Я прошла с ним через два голода и один мятеж; я видела, как он сотней тихих способов планировал собственную смерть, но ни разу не видела, чтобы он планировал жизнь. А теперь он спрашивает штурмана о запасах топлива на три прыжка вперёд. На три прыжка?! Он снова думает о будущем. — Она ломает брикет и отдаёт мне кусок побольше. — Это всё ты. Я до сих пор не могу тебе этого простить. Легко следовать за тем, кто не боится умереть, а чтобы быть с тем, кто намерен жить, нужно соответствовать.

У меня нет ответа. Я слишком занята осознанием того, что за последние недели перестала воспринимать «Пустой удел» как корабль, с которого хочу сбежать, и начала видеть в нём место, где храню стену своего брата и где сплю, не косясь на дверь. Как дом — слово, которое я так давно вычеркнула из лексикона, что забыла, что оно вообще у меня было.

Когда мы достигаем края мёртвой зоны, я стою на мостике. Вся команда замолкает при виде этого, и я понимаю, что не сойду на следующей станции. И ни на какой другой не сойду. Куда бы ни направлялся этот умирающий, упрямый, потрёпанный корабль, я отправлюсь вместе с ним.

Странное место для такого решения — посреди спасательных работ, с руками в мозолях и бесконечным списком неисправностей перед глазами. Но именно здесь я принимаю все решения, которые когда-либо оказывались для меня верными. Не в тишине — в работе. Я давно усвоила: ценность вещи измеряется тем, сколько сил ты готов потратить, чтобы она продолжала дышать. И я замечаю, что готова работать очень, очень усердно, чтобы эта нелепая развалина продолжала дышать, чтобы дышали люди на борту и этот невозможный мужчина, который ею управляет. Для такой, как я, это исчерпывающий ответ. Я не доверяю чувствам. Чувства дёшевы, они лгут и никогда не помогали мне выжить. Я доверяю «книге учёта». И за последние недели книга тихо перенесла «Пустой удел» в колонку «стоит того» — перенесла туда всех их, а потом, пока я не пригляделась, чтобы возразить, вписала в ту же колонку и моё имя.

Даже если путь наш лежит туда, где на картах отмечены одни лишь предупреждения.

Глава 26

Сарен

У мёртвой зоны есть цвет, которого нет в остальном космосе, и мне требуется немало времени, чтобы подобрать ему название, ведь я видел его лишь однажды — на самой старой записи, в свечении над Ишаной в день её падения. Это цвет раны, которая перестала кровоточить, потому что в ней больше не осталось крови.

Я сам встаю за штурвал. Никто не спорит. Внутри зоны звёзды выглядят неправильно: половина из них сколлапсировала [5] в тлеющие угли, а между ними дрейфуют кости войны, которую никто из ныне живущих уже не помнит, — остовы кораблей размером с города, расколотые и остывшие три столетия назад. Наши сканеры фиксируют объекты, не являющиеся кораблями, — мины [6], автоматические орудия, — защиту, которую мои предки разбросали здесь, чтобы охранять то, что находится в центре. Они по-прежнему исправно уничтожают всё, что подходит близко, хотя те, кого они защищали, давно обратились в прах.

Я веду корабль сквозь защиту так, как Алтея учила меня проходить сквозь потоки обломков, — только теперь она стоит у меня за плечом, называя вместо живых камней мёртвые орудия, считывая траектории их огня с наших приборов быстрее, чем те успевают меня предупредить. Мы теряем обшивку. Теряем антенную решётку. В середине пути неподалёку от нашего левого борта пробуждается спящая мина размером с грузовой корабль, её древние датчики с трудом выбираются из трёхвекового сна, и Корра замечает её на полвдоха раньше, чем я. Для манёвра места нет. И тогда я делаю то, чему меня научил поток камней, то, о чём Алтее не нужно говорить вслух: я глушу всё. Питание, свет, любое излучение, вплоть до тепла наших собственных тел. Мы становимся тёмными, безмолвными и мёртвыми на вид — ещё одним обломком среди множества обломков войны, и угасающий разум мины не может распознать в нас что-то живое.

Мы проплываем мимо её орудий так близко, что можно разглядеть коррозию, разъедающую корпус. Никто не дышит, пока мина не остаётся позади. Затем Кэйлис издаёт звук — наполовину смех, наполовину всхлип, — а кто-то из стариков хлопает его по плечу, и на одно нелепое мгновение мы становимся просто экипажем, которому удалось выйти сухим из воды. Мы не теряем корабль, и когда последнее орудие гаснет позади нас, мёртвая зона открывает вид на то, что была призвана охранять, и весь мостик перестаёт дышать.

Город. Не станция, не обломки. Город, огромный, разрушенный и прекрасный, дрейфующий целым сквозь тьму — башни, для которых у меня нет названий ни на человеческом языке, ни на языке жнецов; шпили, украшенные резьбой, подобной резьбе на наших рогах; руины размером с луну, которые когда-то были самым прекрасным творением девяти систем.