Любимица Жнеца (ЛП) - Шторм Афина

Всё, что помогало ей держаться после предательства, после того, как она прочла своё досье, после долгого падения к руинам, разом исчезает. Тея крепко прижимается ко мне, и этот поцелуй совсем не похож на тот осторожный первый в обсерватории. В этом поцелуе — горечь предательства, тени мертвецов, ужас от того, как близко была капсула, и под всем этим — яростный отказ терять то немногое, что галактика позволила сохранить каждому из нас.

— Скажи то, что не сказал тогда, — шепчет она мне в губы. — В отсеке. С фресками. Ты остановился.

— Люблю, — отвечаю я. Это ничего не стоит сейчас — и стоит всего сразу, как и бывает с по-настоящему важными словами. — Дело не в связи. Связь — это всего лишь дверь, в которую я вошёл. Я люблю женщину, которая читает обломки, как молитвы, оплакивает брата, которого не смогла спасти, и пошла ко мне навстречу, когда у неё были все причины бежать. Люблю тебя, мою Алтею, — мою́, если ты примешь монстра, который наконец-то выучил это слово.

— Долго же ты шёл.

Она уже тянет за мой ремень, пальцы борются с застёжками, и я позволяю ей победить, потому что во мне не осталось желания быть где-то ещё, кроме как обнажённым перед ней. Ремень падает на пол. Следом — её куртка, та самая с заплатами, в которой она пришла на борт, соскальзывает с плеч и падает рядом; за ней — изношенная рубашка, сброшенная прочь; пока не остаётся только она сама — покрытая шрамами, маленькая и бесстрашная в тусклом свете, — и при виде её у меня каждый раз что-то обрывается внутри.

Я не спешу, раздевая Тею медленнее, чем хочет жажда, раздирающая меня изнутри, стягивая последние куски одежды с её ног и бросая в сторону, изучая её руками: изгиб бедра, мягкую кожу под коленом, старые шрамы от работы со спасательным оборудованием, от которых она больше не вздрагивает, когда я касаюсь их губами. Тея нетерпелива. Никогда не бывает терпеливой. Она тянется к застёжкам, до которых я ещё не добрался, и заканчивает работу сама. И вот между нами не остаётся ничего, и мы оба замираем на мгновение, чувствуя жар соприкосновения наших тел.

— Только посмей медлить, — предупреждает Алтея, выгибаясь навстречу моей руке, скользящей по её рёбрам.

— Я буду делать всё, что захочу, — отвечаю я и доказываю это, спускаясь поцелуями по её шее. Смыкаю губы вокруг тугой вершинки, и Тея ахает, вцепившись в мои волосы и потянув их на себя. Я уделяю второму соску такое же медленное и тщательное внимание, пока она не начинает извиваться подо мной и проклинать моё имя так, словно это я во всём виноват.

Я спускаюсь ниже, опаляя горячим дыханием её плоский живот, острые изгибы тазовых косточек, ласкаю внутреннюю поверхность сначала одного бедра, затем другого, пока она не начинает дрожать, истекая влагой и сжимая мои плечи. Когда я, наконец, припадаю к ней ртом, она вскрикивает, приподнимая бёдра. Я прижимаю их предплечьем и не тороплюсь — широкие движения языком, а затем плотные, там, где ей это нужно больше всего. Два толстых пальца скользят внутрь, и я чувствую, как она сжимается.

— Сарен… — Тея уже близко, её бедра дрожат на моих плечах. — Я собираюсь… если ты не остановишься, я кончу тебе в рот…

— Тогда сделай это, — с вызовом говорю я, и она подчиняется: рассыпается на части, выкрикивая моё имя, и я выпиваю её до последней капли, пока она не обмякает, хватая ртом воздух и осыпая меня проклятиями, в которых не остаётся ни капли тепла.

Но как только я приподнимаюсь над ней, Тея притягивает меня обратно, и я укладываю её на постель, а она направляет меня в себя, а когда я кончаю в неё, она выгибается мне навстречу со звуком, пробирающим до мозга костей.

— Боже, Тея, — стону я, чувствуя, как меня окутывает её жар. — Ты чувствуешь…

— Молчи. — Её ногти впиваются мне в спину, острые и требовательные. — Просто двигайся.

Я двигаюсь. Вхожу в неё долгими, глубокими толчками, наблюдая, как её лицо искажается от удовольствия. Связь пронизывает нас обоих, и я перестаю быть осторожным, как раньше, потому что Тея этого требует, потому что её нельзя любить как нечто хрупкое. Я вхожу в неё сильнее, быстрее, и она отвечает толчком на толчок, приподнимая бёдра, чтобы принять меня ещё глубже.

Но сегодня ей и этого недостаточно, и я должен был догадаться, что так и будет. Она упирается мне в грудь обеими руками, порытыми шрамами, и толкает, а поскольку во мне не осталось сил ей в чём-то отказать, я позволяю ей перевернуть меня на спину. Тея садится на меня верхом, обхватывая коленями мои бёдра, принимая ещё глубже под новым углом, и какое-то мгновение просто сидит, пока я вхожу в неё до упора, и смотрит вниз — на серую кожу, старые шрамы и кости, на всю чудовищную правду обо мне, от которой галактика учила её убегать — как будто ей досталось то, на что никто другой никогда не решался претендовать.

А потом она начинает двигаться, и я забываю, как думать. Тея скачет на мне медленно и безжалостно, задавая свой собственный жестокий темп, упираясь ладонями мне в грудь и запрокинув голову, и длинная линия её шеи отбрасывает блики в тусклом свете. Я сжимаю её бёдра так сильно, что на них остаются отметины, и позволяю ей взять от меня всё, что она хочет. Всю свою жизнь я был тем, кто держит оборону, тем, кто несёт на себе груз ответственности, тем, кому никогда не доводилось просто расслабиться и позволить другому вести, а она дарит мне это так легко, будто для неё это ничего не стоит, и всё это время не сводит глаз с моего лица, изучая, как каждое движение её бёдер отзывается во мне. Мои огромные пальцы нащупывают старые шрамы на её бёдрах и поглаживают их, пока она двигается на мне, и звуки, которые она вытягивает из самой глубины моей души, я не издавал ни для кого на свете.

— Тебе это нравится, — произносит Тея, сбивчиво дыша и самодовольно улыбаясь, покачивая бёдрами так, что у меня перед глазами всё плывёт от белого марева. — Грозный капитан-Жнец лежит на спине, позволяя человечишке делать с собой всё, что ей вздумается.

В ответ я резко подаюсь бёдрами вперёд, чтобы сломать её самодовольство стоном, и она смеётся — рвано и радостно — и повторяет моё движение, чтобы я окончательно потерял контроль над собой.

Когда этот контроль наконец начинает ослабевать, я сажусь под ней, не отпуская, обнимаю одной рукой за поясницу и прижимаю к себе. Эта поза позволяет мне войти ещё глубже и заставляет её вскрикнуть.

— Вот так, — выдыхает Тея у моего рта, — прямо здесь, не смей останавливаться…

И я не останавливаюсь; держу её на коленях, её руки крепко обвивают мою шею, а отмеченная грудь прижата к моей, мы качаемся вместе, пока она движется вниз, а я — вверх, наши тела сливаются настолько плотно, насколько это возможно. Её тёплое дыхание заставляет мою кожу покрыться мурашками. Её ногти оставляют царапины на моей спине, которые завтра будут выглядеть как свежие резные узоры, и я буду рад каждой из них.

Это слишком много и в то же время недостаточно, и мне хочется прижать Алтею к чему-нибудь твёрдому. Я подхватываю её на руки, встаю с койки и несу, не выпуская из объятий — она ахает, крепче цепляясь и обвивая ногами мою поясницу, — делаю пару шагов к холодной переборке и прижимаю Тею к ней спиной. Холод металла заставляет её выгнуться, а благодаря новой опоре я могу входить в неё глубоко и резко, зажимая её между неподатливым корпусом и собой. Ей это нравится: я чувствую это по тому, как она сжимается вокруг меня, по прерывистому бормотанию, в котором смешиваются моё имя, ругательства и мольбы, срывающиеся с её губ при каждом толчке. Я упираюсь предплечьем над её головой и продолжаю двигаться под дребезжание переборки в сварных швах, но нам обоим плевать, кто нас слышит.

Перед тем как Тея достигает пика, я отношу её обратно, потому что хочу видеть её лицо в момент, когда она сломается. Я укладываю её на постель, не выходя из неё, накрываю сверху и снова задаю ритм — глубокий, медленный, неумолимый — пока она не впивается ногтями в мои плечи, крепче сжимая ногами мою талию, и не начинает требовать ускориться, но я намеренно сдерживаюсь.