Чертовски Дикий (ЛП) - Роузвуд Ленор

В этот момент мой желудок издает смущающе громкое урчание. Лицо снова заливает краска, когда Призрак оборачивается и смотрит на меня, слегка склонив голову.

Г-О-Л-О-Д-Н-А?

— Умираю с голоду, — признаюсь я.

Он уже идет к крошечной кухонной зоне. Я наблюдаю, как он открывает шкафчик, демонстрируя скромный, но аккуратно организованный запас непортящихся продуктов. Он поворачивается ко мне и показывает жест, который, как я понимаю, означает вопрос о том, что я хочу съесть.

— Что угодно подойдет, — говорю я. — Правда. Ты и так уже сделал слишком много.

Он удивленно смотрит на меня, затем кивает и возвращается к шкафчику. Я пользуюсь возможностью понаблюдать за ним повнимательнее. Несмотря на свои габариты, он двигается осторожно, словно боится сломать всё, к чему прикасается. Он достает хлеб и арахисовую пасту, затем снова лезет в шкафчик за медом и берет красное яблоко из маленькой корзинки на столешнице.

Этот гигантский альфа делает мне сэндвич.

Конечно, всё это могло бы быть уловкой, чтобы затащить меня в постель, но мои инстинкты немедленно восстают против этой идеи. Здесь происходит не это. Призрак искренен. Я чувствую это нутром.

Призрак возвращается с тарелкой, на которой лежит аккуратно разрезанный сэндвич, ломтики яблока с дополнительным медом и арахисовой пастой сбоку, а также стакан воды со льдом. Он ставит всё это на журнальный столик передо мной. И прежде чем я успеваю поблагодарить его снова, он поворачивается, чтобы уйти.

— Подожди, — говорю я. — А ты не будешь есть?

Он замирает, затем медленно поворачивается. Нерешительным движением он указывает на свою маску, затем делает жест, имитирующий её снятие, и качает головой.

— Из-за маски? — спрашиваю я. — Не хочешь её снимать?

Он кивает; в его глазах настороженность — словно он ждет, что я начну давить, лезть не в свое дело или требовать показать лицо. Наверное, люди так уже делали. Судя по тому, как о нем говорили те работники арены, строя догадки о том, что под маской, и превращая это в развлечение...

— Всё нормально, — мягко говорю я. — Я не буду на тебя смотреть.

Он снова качает головой, на этот раз более энергично. Он же не собирается морить себя голодом из-за того, что я здесь, а он не снимает маску, верно? Тем больше причин выздороветь как можно быстрее, чтобы я могла уйти и позволить ему вернуться к своей жизни.

— Ты мог бы посидеть со мной, если хочешь, — предлагаю я, отодвигаясь, чтобы освободить место на диване.

После секундного колебания — словно это действительно важное событие — он кивает и осторожно опускается на противоположный конец дивана. Подушки тут же проминаются под его весом, и мне приходится упереться, чтобы не сползти к нему.

Я беру половину сэндвича и откусываю. Это всего лишь арахисовая паста с медом, но после недель питания батончиками из автомата и чипсами это кажется ресторанным блюдом. Я не могу сдержать вырвавшийся у меня звук удовольствия — не совсем мурлыканье, но что-то в этом роде.

Призрак наблюдает, как я ем, положив руки на колени. Его пальцы время от времени подрагивают, словно он хочет что-то показать, но не уверен, что именно сказать. Неловкость от того, что он просто сидит там, вероятно, должна бы вызывать дискомфорт, но в этом есть что-то трогательное.

В нем есть что-то трогательное.

Съев столько, сколько могу сейчас осилить, я поворачиваюсь к нему, чтобы нарушить молчание:

— Так... в доме стаи всегда так тихо?

Он качает головой. А-Л-Ь-Ф-Ы... Ш-У-М-Н-Ы-Е... В-Н-И-З-У. Он делает паузу, а затем подчеркнуто показывает: В-И-С-К-И.

Я тихо смеюсь:

— Значит, ты сидишь здесь, чтобы сбежать от шума?

Руки Призрака замирают в воздухе после того, как он показал имя Виски, словно он внезапно смутился тем, что поделился даже этой крошечной деталью своей жизни. Я ловлю в его глазах мимолетную тоску, прежде чем она исчезает за привычным настороженным выражением.

— Наверное, здорово иметь свое собственное пространство, — говорю я, обхватывая себя руками. Даже в худи Призрака и под пледом ко мне возвращается лихорадочный озноб. Видимо, я переоценила свои силы во время этой прогулки. Особенно после того, как вырубила альфу огнетушителем.

Призрак замечает это. Без единого слова он встает с дивана, скрывается в шкафу и возвращается с охапкой одеял. Темная ткань изношена, но мягка, и когда он накидывает первое мне на плечи, его тяжесть ложится на меня, как теплое объятие.

— Спасибо, — бормочу я, кутаясь плотнее. — Не знаю, почему мне всё еще так холодно.

Б-О-Л-Е-Е-Ш-Ь... О-Т-Д-Ы-Х-А-Й, — показывает он, затем снова делает паузу, указывает на свою кровать, потом на меня. Он имитирует сон, приложив сложенные ладони к щеке, затем указывает на себя и на окно, через которое мы вошли.

— Ты хочешь, чтобы я заняла кровать, а ты... что? Пойдешь на крышу? — спрашиваю я, приходя в ужас от мысли о том, чтобы выгнать его из его же дома.

Он пожимает плечами, словно делает это постоянно.

— Нет, — твердо говорю я. — Это твой дом. Я не буду тебя выгонять.

В его взгляде мелькают удивление и недоверие. Он указывает на меня, затем произносит по буквам: И-С-П-У-Г-А-Н-А, и делает жест, превращающий это в вопрос. Затем снова указывает на себя: А-Л-Ь-Ф-А.

— Я тебя не боюсь, — говорю я и удивляюсь сама себе, когда понимаю, что это правда. Теперь я в этом абсолютно уверена, и дело не только в инстинктах.

Призрак совершенно точно не такой, как другие альфы.

Он снова медлит, затем вздыхает и указывает на кровать, потом на меня. Затем на обычные часы на стене, потом на себя и, наконец, на диван.

— Ты будешь спать на диване сегодня? — уточняю я.

Он кивает, но напряжение в его плечах выдает дискомфорт.

Почти так, словно он меня боится.

Эта мысль кажется настолько абсурдной, что я едва не смеюсь, но проглатываю смешок, когда замечаю искреннее беспокойство в его позе.

— Тебе не обязательно спать на диване, — осторожно говорю я. — Я вообще не думаю, что ты на нем поместишься. Можешь занять кровать. Я лягу на диван.

Призрак качает головой. Он начинает что-то показывать, но меня внезапно отвлекает накатывающее чувство тошноты. Сэндвич, который был таким вкусным, когда я его ела, похоже, теперь имеет другие планы.

Он делает шаг ближе, глядя на меня с несомненным беспокойством. Я с трудом сглатываю подступающую тошноту.

— Кажется, я слишком быстро поела, — бормочу я, прикрывая рот рукой и пытаясь медленно дышать через нос.

Призрак исчезает в ванной и возвращается с небольшим блистером таблеток и свежим стаканом воды. Он опускается передо мной на одно колено, двигаясь осторожно, словно стараясь не спугнуть раненое животное, и показывает мне лекарство.

Таблетки от тошноты. Как заботливо с его стороны.

Но уже слишком поздно.

Волна дурноты поднимается так внезапно, что я едва успеваю вскочить на ноги. Протиснувшись мимо Призрака и зажав рот рукой, я бросаюсь в ванную. Я едва успеваю добежать до унитаза и захлопнуть за собой дверь, как мое тело яростно отторгает только что съеденный сэндвич.

Волна за волной тошнота сотрясает мое тело, пока не остается ничего, кроме болезненных пустых спазмов. Я оседаю на прохладный фарфор, совершенно обессиленная. Болит всё. Горло горит. На глазах слезы. Коже одновременно слишком жарко и слишком холодно.

Тихий стук в дверь заставляет меня вздрогнуть.

— Я в порядке, — слабо лгу я. — Просто... дай мне минутку.

Я тащусь к раковине, чтобы прополоскать рот и плеснуть в лицо холодной водой. Инстинктивно я поднимаю взгляд на аптечку над раковиной, ожидая увидеть там зеркало, но оно заклеено черной изолентой.

Это достаточно неожиданно, чтобы напомнить мне кое о чем еще. О новой, ужасающей мысли, которая всплывает сквозь туман страданий.

Мои подавители течки.

Сегодня утром я была в таком отвратительном состоянии, что даже не помню, приняла ли таблетки. Или это было вчерашнее утро? Из-за лихорадки я потеряла счет времени.