Уцелевшая для спустившихся с небес (СИ) - Фаолини Наташа

Он бросается вперёд. Быстро - по-человечески быстро. А я понимаю: этого недостаточно. Он двигается слишком медленно. Как будто в замедленной съёмке.

Всё моё существо кричит: «Остановись!» Но он уже летит навстречу пришельцу, и я вижу, как поднятая перчатка иного замирает в воздухе, сменяясь другим - угрожающим, хищным жестом.

Он перехватывает Димитрия в воздухе с такой лёгкостью, будто тот - не человек, а обрывок ткани. Одним движением - резким, без тени усилия - пришелец разворачивает его тело и отбрасывает в сторону, словно мусор.

Глухой, утробный грохот раздаётся, когда тело Димитрия врезается в бетонную стену. Это не просто удар - это хруст плоти о камень, звук, от которого кровь стынет в жилах. Он падает, как сломанная кукла, слабо зашевелившись в пыли.

Я срываюсь с места прежде, чем успеваю осознать, что делаю.

В одно движение удобнее хватаю лук, свободной рукой выдёргиваю стрелу из-за спины, и не думая, не дыша, выстреливаю. Выстрел - точный. Стрела входит в шею пришельца в том самом месте, где шлем не прикрывает плоть.

Он вздрагивает. Опускается на одно колено, сжимая рану. Его взгляд сквозь затемнённый визор пронзает меня - словно замедленный удар в грудь.

В этом взгляде нет ярости. Нет ненависти. Есть что-то такое, что обжигает изнутри еще сильнее - удивление, узнавание, растерянность. Он смотрит так, будто не верит, что я это сделала. Будто хочет спросить: почему? Почему ты - именно ты - стреляешь в меня?

По крайней мере, я чувствую на себе именно такой взгляд, хоть и не вижу его глаз.

И в эту долю секунды, пока он всё ещё держится на одном колене, я вижу, как его грудная клетка сотрясается.

А я не могу пошевелиться. Не могу дышать. Потому что понимаю: я спасаю друга. Но убиваю того, кто... может быть, никогда не собирался меня тронуть. Он медленно оседает, тело его замирает. Отключается.

И я смотрю на это со странными чувствами под ребрами.

Ведь все равно, какими были его намерения, иные – убийцы. И они здесь только ради одного – истреблять, порабощать нас. Отбирать у нас все до последней крошки хлеба.

Зажмурившись, я отворачиваюсь от тела под своими ногами.

Вскакиваю и бегу к Димитрию. Он стонет, пытаясь подняться, но я помогаю ему встать, подставляя плечо. Он тяжёлый, раненый, но живой.

Может, у него сломано несколько костей, но что это значит в сравнении с сохраненной жизнью?

Прежде, чем тело странного пришельца, похожего на Каэля, скрывается за обломками, я последний раз поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

Снова и снова прокручиваю все в голове…

Глава 35

Мы долго бежим через руины, пока наконец не находим место, куда иные не станут соваться.

Это старая библиотека, наполовину скрытая рухнувшей крышей и густо заросшая диким плющом.

Внутри прохладно и сухо. Стеллажи с книгами, покрытые слоями пыли и плесени, образуют уютные уголки, в которых можно спрятаться от посторонних глаз. Главное – не слишком шуметь, но мы с Димитрием привычные жить в тишине.

Мы быстро обустраиваемся.

Я стаскиваю несколько старых матрасов из подсобки, которая раньше, кажется, относилась не к библиотеке, а к мотелю, что находился в этом же здании, и создаю импровизированные кровати.

Димитрий тяжело переносит последствия столкновения с иным - у него жар, он постоянно кашляет и почти не встаёт с постели.

Каждый день я выхожу наружу за едой. Снаружи нахожу крапиву - густую, ярко-зелёную, удивительно живучую даже в этом разрушенном мире. Из неё я варю суп на огне, который мы осторожно разжигаем в старой металлической урне, чтобы дым не привлекал внимания.

Димитрий лежит на матрасе, укутанный одеялом, смотрит на меня мутными от болезни глазами и благодарно улыбается, когда я приношу горячий суп.

- Помнишь, - говорит он однажды тихо, - когда мы жили в поселении? Ты всегда ненавидела суп из крапивы.

Я невольно улыбаюсь, размешивая дымящуюся жидкость деревянной палкой. По правде сказать, я давно не испытывала никакой страсти к еде. Только набивала желудок хоть чем-то, чтобы не болел.

- А ты всегда говорил, что он полезный. Не думала, что когда-нибудь сама буду его готовить.

Он молчит, смотрит на меня долгим, странным взглядом.

Я чувствую его взгляд постоянно - он словно пытается что-то сказать, но каждый раз останавливается на полуслове. Я знаю, почему он так смотрит.

Знаю уже давно. Это было ясно всем, кроме него самого. Хотя, скорее всего, я ошибаюсь, потому что ему самому тоже уже давно все ясно.

И теперь, спустя столько времени, поймав его взгляд снова, я чувствую неловкость.

Я никогда не воспринимала его иначе, чем старшего брата или друга. И теперь боюсь разбить то немногое, что осталось у нас обоих.

Поэтому я просто отвожу глаза и молчу, продолжая медленно помешивать суп, пока тишина снова не окутывает нас уютным покрывалом.

Так проходит ещё пара дней.

Я каждый день выбираюсь наружу с луком и стрелами, выслеживая мелкую дичь или птиц. Мне удаётся добыть немного еды, которой хватает нам обоим. Здесь много всякой дичи, потому что, в отличие от людей в поселении, здесь на животных никто не охотился до меня.

Димитрий постепенно начинает приходить в себя. Его лицо вновь обретает цвет, кашель становится тише, и я впервые за долгое время чувствую облегчение.

Однажды, когда я возвращаюсь после охоты, Димитрий осторожно встаёт с постели, пытаясь удержать равновесие. Я бросаюсь ему навстречу, но он уже пошатывается и падает прямо на меня.

Я прижимаюсь спиной к стене, удерживая его тело, и неожиданно ощущаю его горячее дыхание на своей шее.

Моё сердце гулко ударяет о рёбра.

- Ты никогда не замечала меня, Айна, - тихо и горько говорит он, почти шёпотом. В его голосе нет упрёка, только усталость и долгие годы молчаливой привязанности. – Ты всегда была отстранённой, сама по себе. Даже когда мы сидели рядом - ты как будто была где-то далеко. Не со мной. Не с кем-то вообще. И от этого... я влюблялся только сильнее.

Он на мгновение замирает, глядя в мои глаза, будто надеется, что я скажу хоть что-то. Что разрушу это напряжение между нами, такое хрупкое, что достаточно одного слова - и всё рухнет. Но я молчу. Потому что не знаю, как не солгать.

- Мне не нужно, чтобы ты отвечала, - добавляет он почти беззвучно. - Я просто... не мог больше носить это в себе.

Я хочу что-то ответить, но он уже медленно поднимает голову.

Его взгляд - мягкий, несмелый, почти болезненно открытый. Он колеблется лишь мгновение - и, будто принимая решение, тянется ко мне ближе.

Я чувствую, как его рука слегка касается моей щеки, тёплая, шершаво-нежная, и этот жест вызывает во мне странную дрожь.

А потом он целует меня.

Нежно. Осторожно. Его губы касаются моих с трепетом, будто он боится, что я исчезну, стоит ему прижаться крепче. Это первое прикосновение - как дыхание, как нерешительная просьба.

А потом поцелуй углубляется.

Я чувствую, как он раскрывается, будто впускает в этот момент всё, что хранил в себе годами - одиночество, тоску, преданность. Его рука ложится на мою талию, тёплая, уверенная, немного дрожащая. Он тянет меня ближе, и я чувствую, как напряжение между нами наконец лопается, как натянутая струна. Его дыхание сбивается. Его губы горячие, настойчивые. А я... я тону в этом жаре. В этой уязвимости.

В этом моменте, который никогда не должен был случиться.

Щетина на его лице царапает мой подбородок, ладонь слегка дрожит на моей щеке, и всё это - до странного правильно.

Словно мы всегда были на краю, но только сейчас сделали шаг.

Это не просто поцелуй. Это - отчаянная попытка схватиться за жизнь. За меня. И я отвечаю на его поцелуй, с неожиданной отдачей, почти болезненной, погружаясь в это запретное ощущение, будто и сама давно нуждалась в чьём-то тепле.

В этой близости было что-то трепетное, хрупкое - как будто, стоит пошевелиться, и всё рассыплется. Его рука на моей талии дрожит, но не отпускает. А моя ладонь невольно ложится ему на плечо - не для того, чтобы оттолкнуть, а будто поддержать.