Проклятая драконом (ЛП) - Кова Элис

На третьем изображен вихрь, олицетворяющий Эфиросвет, с которого капают звезды: Эфиросвет священен.

На четвертом — свиток в сжатом кулаке: Крид есть абсолютная истина.

На пятом — бронированный шлем с драконьими крыльями, растущими от висков, без владельца. Этот стиль давно вышел из употребления и отличается от того, что носят нынешние Рыцари Милосердия: В жертве сокрыта доблесть.

Пять догматов, которые начинаются с врага и заканчиваются спасителем. Каждый раз, когда я вижу эти символы, меня охватывает тревога. Кажется, будто и пустые глаза дракона, и глаза Валора смотрят на меня… и только на меня. Словно оба пытаются заявить на меня права.

Нас ждут несколько рядов каменных скамей, вытертых до гладких выемок бесчисленными суппликантами на протяжении столетий. Всё это смутно напоминает мне Главную часовню Милосердия. Викарий начинает говорить прежде, чем последний из нас успевает сесть — мы занимаем места в центре комнаты, прямо перед задним рядом суппликантов. Зал легко вместил бы вдвое больше людей. Лукан остается справа от меня, Сайфа — слева.

— Кто может сказать мне, почему вы здесь? — Викарий буквально излучает силу.

— Чтобы узнать, не прокляты ли мы, — отвечает кто-то тихим голосом.

— Именно. — Викарий хватается за кафедру, слегка подаваясь вперед. — Скверна может разъедать наши земли, но проклятие — это скверна наших душ. Те, кто несет на себе эту скрытую, зловещую метку, те, кто слаб перед тягой Эфиротени, находятся среди нас — прячутся у всех на виду. Они могут сидеть рядом с вами. Или, быть может, эта тяга живет внутри вас.

Все озираются по сторонам. Я беспокойно ерзаю на скамье.

— Все начинается с бешеного сердцебиения, затем разум теряет устойчивость. Сомнения и страхи растут, пока человечность проклятого пожирается внутренним драконом. Многие даже начинают проявлять сострадание к нашим врагам — потому что эти твари и есть истинная родня проклятых.

— Сострадание? К дракону? — шепчет Сайфа. Её глаза останавливаются на мне. — Вряд ли.

Я отворачиваюсь, машинально потирая грудь.

— Крид, Рыцари Милосердия и каждый из вас несет священный долг — избавить мир от этих чудовищ. Они уничтожают наш Эфиросвет, ослабляя Источник Вингуарда каждый раз, когда кому-то из них удается прорваться за стены. Ибо они несут в себе Эфиротень — топливо Скверны, — и именно поэтому они должны быть убиты, а их туши обработаны должным образом, чтобы зараза не проникла в наш город, а наш Источник не ослаб еще больше.

Сайфа подле меня немного выпрямляется, пока викарий продолжает разглагольствовать о роли Рыцарей Милосердия. Он повторяет, что они — продолжение Крида. Что их милосердие — это святость, почти родственная самому Валору.

При этих словах взгляд викария устремляется на меня, привлекая внимание и всех остальных. Я выпрямляюсь, стараясь выглядеть такой же упоенной, как и прочие. Это стоит мне немалых усилий.

— И это подводит нас к самому священному догмату Крида — к самой сути жизни гражданина Вингуарда: в жертве сокрыта доблесть. — Викарий выходит из-за кафедры. — Выживание требует большего, чем храбрость; оно требует жертвы тех, для кого сама жизнь священна. Отдать себя ради многих. Валор не колебался. Он бесстрашно отправился на битву, чтобы сразить Древнего дракона.

И что это ему дало? В легендах Валора выставляют великим воином, но никто, кажется, не зацикливается на том факте, что Валор ушел убивать Древнего дракона и так и не вернулся. И вот мы здесь, спустя столетия, всё еще с Древним драконом и ордой мелких драконов под его началом, но без легендарного героя.

— Вот почему существует Трибунал — чтобы гарантировать, что вы не представляете риска для города, который вырастил вас и в котором вы останетесь до конца своих дней. И когда вы покинете эти стены, вы будете служить. Но уроки этого места вы сохраните навсегда.

Он делает драматическую паузу, прежде чем продолжить:

— Мы — последний заслон на пути Скверны. Мы — единственное, что стоит между миром и драконами. Мы — последние хранители Эфиросвета. Любые души за этими стенами рассеяны и обречены в этой пустоши.

Когда я была маленькой, я представляла, как могут выглядеть те, кто живет за стенами. Мама говорила о них совсем иначе, чем Крид — она говорила, что если другие люди выжили, то они такие же, как мы. Находчивые и решительные.

Однажды, в первый год после того как мои глаза стали золотыми, я спросила о них викария Дариуса, и он показал мне рисунок в книге. Каждый штрих пера очерчивал несчастные души, изуродованные Скверной и Эфиротенью. Из их рук росли когти. Части плоти были покрыты чешуей. Сломанные крылья торчали из спин под странными углами, словно у какого-то нечестивого порождения союза человека и дракона.

Что бы там ни было на самом деле, оно давно мертво. Скверна распространилась слишком широко, а Эфиросвет стал слишком слабым, чтобы за пределами Вингуарда могли уцелеть хоть какие-то очаги жизни. Мы — всё, что осталось, и именно поэтому мы должны сражаться за свой дом сильнее, чем когда-либо.

Словно подслушав мои мысли, викарий заканчивает:

— Мы — маяк того, чем всё могло бы стать. Мы — последняя надежда всего человечества.

Синдел вскакивает, неистово аплодируя. Остальные вокруг неё делают то же самое. Многие суппликанты в почтении склоняют головы, прося благословения на силу и исполнение долга. Даже те, кто при входе выглядел слегка скептично, теперь кажутся… смелее. Увереннее. Словно после нескольких убедительных слов они готовы отдать свои жизни за викария.

— Надо отдать ему должное… Он умеет завести толпу, — тихо говорит Сайфа.

— Обычная храмовая жвачка. — Я не рискую говорить ничего против викария в такой публичной обстановке — особенно рядом с Луканом, чей взгляд я чувствую на себе.

Сайфа пожимает плечами и встает, потягиваясь.

— После этого мне захотелось потренироваться.

Меньше всего на свете мне сейчас хочется идти в тренировочные залы. Всё тело до сих пор ноет, спина в ужасном состоянии. Но вместо этого я говорю:

— Конечно.

— Изола, можно тебя на минуту? — спрашивает Лукан. Когда Сайфа задерживается, он добавляет: — Наедине.

— Встретимся там? — говорю я ей.

Сайфа широко ухмыляется:

— До встречи. Или нет. Если задержишься, сама понимаешь.

Я стону от её очевидной попытки заставить меня «обработать» Лукана в интересах нашего отряда и повторяю:

— Скоро встретимся.

Но она уже развернулась и ушла, прежде чем я закончила фразу. Я вздыхаю. Она может быть моей лучшей подругой, но иногда мне хочется её придушить.

Я смотрю на Лукана, но он не делает попытки встать. Я закатываю глаза и сажусь на скамью верхом, лицом к нему. Теперь остались только мы вдвоем и тяжелая тишина. Совсем одни в этом огромном зале, который вдруг стал казаться слишком тесным.

Я пытаюсь игнорировать комок страха, растущий в животе, пока он держит мой взгляд. Ему есть что сказать, и почему-то я боюсь этих слов больше, чем дракона.

Глава 22

Лукан поворачивается ко мне на скамье и протягивает руку ладонью вверх. — Дай мне руку.

Я слегка отклоняюсь назад, инстинктивно увеличивая дистанцию, как только он просит меня подойти ближе. — Зачем?

— Увидишь.

Ну да, «убедительный» аргумент. — Сначала скажи, чего ты хочешь.

Он держит мой взгляд, всё еще протягивая руку, и я вдруг остро осознаю, как близко мы сейчас друг к другу. Я никогда раньше не замечала едва уловимый, темно-зеленый оттенок вокруг его зрачков или то, какими чернильно-черными кажутся его ресницы. Я каменею. С чего это я разглядываю его ресницы?

— Что, по-твоему, я собираюсь с тобой сделать? — Он говорит тихо, чтобы голос не гулял эхом по кавернозному залу, но это лишь подчеркивает насмешливые нотки в его тоне.

Правда в том, что я понятия не имею, что он сделает — и не знаю, почему медлю. Возможно, потому что он попросил. Во все остальные разы, когда мы касались друг друга, это было продиктовано неизбежностью: тренировка в Главной часовне или та ночь, когда я была ранена. Но сейчас, здесь… всё иначе. Опасно, что ли. И я не могу понять, почему. Его присутствие заставляет меня нервничать, каждый нерв вибрирует от энергии, несмотря на мою усталость.