Семь смертоносных шипов (ЛП) - Хэмилтон Эмбер

— Не делай так.

— Как «так»?

— Не подкрадывайся к девушке.

— Ты стоишь перед моей дверью.

Я фыркаю и смотрю мимо него в коридор.

— Где ты вообще был? Я не видела тебя в общей комнате.

Он пожимает плечами.

— Я выходил.

Я приподнимаю бровь.

— Выходил?

— Да.

Я медлю.

— Ты собираешься дать мне больше подробностей, или…

— Это личное, Синклер, к чертовым Святым.

Я поджимаю губы и отвожу взгляд. Мне приходит в голову то, о чем я раньше не задумывалась: а вдруг у Роуза есть любовник или любовница? Может, он тайком уходит по ночам на свидания? От этой мысли у меня скручивает желудок, и я поспешно пытаюсь отвлечься.

— Ты видел это? — спрашиваю я, буквально впихивая книгу в грудь Роузу.

— Пыльный старый ежегодник? Не припомню.

— Не это, — нетерпеливо бросаю я. — Вот это. — Я открываю книгу на странице с принцем Александром и указываю на заметку на полях. — Рядом с твоим отцом.

Роуз забирает книгу и поворачивает её, чтобы рассмотреть получше. Его взгляд прикован к фото, а мой — к нему. Я наблюдаю, как кровь отливает от его лица.

Я не могу сдержать улыбку.

— Fiat tenebrae. Это то, что Эд сказал тебе в столовой вчера утром. Роуз, эта тайная организация, в которой состоишь ты и твои друзья… твой отец тоже был её членом?

Он вздыхает.

— Дерьмо.

Победа.

— Я права, верно?

Он стонет и трет переносицу.

— Слишком рано для допросов, Синклер.

— Коул сказал, что его отец состоял в студенческой организации, которая боролась за мир. — Я знаю, что мой следующий вывод — это прыжок в неизвестность, но у меня есть предчувствие. — Это был ваш клуб? Твой отец боролся за мир до того, как стал Королем?

— Перестань называть это клубом.

— Ага! Значит, он всё-таки существует!

— Ты не могла бы быть хоть капельку менее радостной по этому поводу?

— Ни единого шанса.

— Синклер…

— Неужели ты не видишь? Это связь. Твой отец сделал что-то сомнительное, что-то, что, я уверена, должно было остаться в тайне… — Я нашла правдоподобное объяснение смерти Короля, и я цепляюсь за него всеми силами.

— Синклер.

— Я пока не знаю, как это связано с книгой, которую мне дал профессор Борхес, но все, во что он был вовлечен, могло дать старым дворянам повод для мести, особенно если он шел против своего собств…

Его рука в кожаной перчатке намертво зажимает мне рот — точь-в-точь как в соборе две ночи назад. Он роняет книгу и прижимает меня к стене, блокируя бедром; одной рукой он удерживает мой рот, другой — впивается в мое плечо. Я чувствую каждый жесткий контур его тела, жар, просачивающийся сквозь его одежду. Он приближает лицо к моему, нас разделяет только перчатка между губами. Его глаза вонзаются в меня, как ножи.

— Возможно, ты находишь это забавным, этакая увлекательная загадка для разгадки, — шепчет он. — Но я обещаю тебе: в рисках, на которые идет наша организация, нет ничего приятного. Если дворянство, или королевская стража, или, что еще хуже, моя мать пронюхают о нашем существовании, ты даже не представляешь, с какой силой обрушится небо. Поэтому, хотя я понимаю, что прошу у тебя невозможного, мне придется настоять: Придержи. Свой. Язык.

Я не дышу. Я не моргаю. Я широко распахнутыми глазами смотрю в его серебристые глаза, одновременно плененная и зачарованная. Каждый раз, когда я начинаю чувствовать себя слишком свободно рядом с Роузом, каждый раз, когда начинаю относиться к нему как к обычному парню из Ванденберге, он напоминает мне, что он нечто совершенно иное — Охотник. Убийца и Принц.

Медленно он разжимает хватку и отступает, возвращая мне личное пространство. Его выражение лица холодное и контролируемое — полагаю, он думает, что выиграл какую-то битву. Но я только начала.

Я сверкаю на него глазами.

— Давай проясним одну вещь, — шепчу я. — Если ты хочешь, чтобы я держала язык за зубами, перестань уклоняться от моих вопросов. Ты сам попросил меня о помощи.

— Это не давало тебе лицензии совать свой нос в каждый аспект моей личной жизни.

— Если я посчитаю, что это имеет отношение к тому, что случилось с твоим отцом, я буду это расследовать.

— Это — не имеет.

— Я не согласна. И тебе нужна моя помощь, иначе ты бы точно о ней не просил. Ты не производишь на меня впечатление человека, которому легко просить о помощи, Роуз Рокелар. Так что повторюсь: хватит скрывать вещи и, ради Святых, перестань мне угрожать. — Я делаю глубокий вдох, успокаивая грохочущий пульс. — Если ты думаешь, что можешь следовать этому, то можешь доверить мне хранить любые секреты, которые есть у тебя и твоих друзей.

Он оглядывает меня, раздумывая. Я почти чувствую, что он готов уступить, но затем…

— Нет, — тянет он. — Прости, дорогая. Это запретная тема. — Он разворачивается на каблуках и твердым шагом уходит по коридору.

— Постой — куда ты? — кричу я ему вслед.

— После этого разговора я испытываю острую необходимость в чашке чая. У меня от тебя разболелась голова.

— От меня?!

Я даю ему пять минут в столовой. Пять минут тишины, чтобы он мог выпить свой драгоценный чай. Думаю, я проявляю невероятную щедрость, учитывая, каким законченным ослом он только что был.

А затем я снова возвращаюсь к зацепке с ежегодником. — Тебе нужно рассказать мне об этом…

— Не называй это клубом.

— Об этой твоей организации. Неужели не понимаешь? Это недостающий элемент. Смерть твоего отца, война, перемирие — это обязано быть причиной, по которой его убили.

— Нет.

— Ты не думаешь, что именно поэтому кто-то мог желать его смерти?

— Он был монархом, Синклер. Половина Королевства желала его смерти.

Я вскидываю руки к потолку.

— Ну, если ты не хочешь помогать, то у меня закончились идеи.

— Нам следует вернуться к зеркалу.

— Категорически нет.

Пытаться выудить из него полезные ответы — все равно что вести переговоры с капризным ребенком. На самом деле, он сейчас напоминает мне Ваффлса. Эти двое отлично поладили бы, если бы перестали рычать друг на друга.

— Какими были твои отношения с отцом?

Он колеблется мгновение, взбалтывая чай в чашке. Я думаю, он снова меня отфутболит, но замечаю, как его защита опускается хоть на самую малость.

— Быть сыном короля — странная штука. Когда твой родитель — монарх, вы совсем не похожи на нормальную семью.

Что-то знакомое кольнуло в сердце. Я понимаю, каково это — тосковать по объятиям любящего родителя, каково это — оставить эту надежду.

— Но, несмотря ни на что, мы с отцом… — Я вижу, как он подбирает слова, сдувая воображаемую пылинку с брюк. — У нас была связь. Мы были отдельно от того, что представляли собой моя мать и сестры.

Я вспоминаю те шесть почти идентичных лиц. Шесть пар пронзительных глаз. Шесть жестоких улыбок. В такой семье я могу представить, как Роуз и его отец держались друг за друга, чтобы не сойти с ума.

— У матери есть привычка обращаться со мной как со своим личным наемником. Но отец… он говорил со мной как с сыном.

— О чем вы говорили?

Роуз пожимает плечами, его взгляд становится отсутствующим.

— Об искусстве. Музыке. Великих литературных произведениях. Он любил оперу — спонсировал оперный театр до прихода Туманов. Полагаю, именно поэтому я решил изучать музыку. Это, и еще потому, что мать считала её смехотворным занятием для принца. — Он озорно улыбается.

— Роуз, — говорю я, не зная, как закончить фразу. Нет правильного способа сформулировать то, о чем я хочу спросить. — Твои родители…

Он прерывает меня предупреждающим взглядом.

Я знаю, что я не первая, кто задается вопросом об отношениях его родителей. Между Королем и Королевой-консортом всегда чувствовался ощутимый холод. И все же… семеро детей, рожденных с разницей всего в несколько лет. И тот подозрительно счастливый портрет в покоях Королевы. Вежливо это спрашивать или нет, но мне нужно понимание его отца, того, что могло быть у него на уме в ночь смерти.