Я прочищаю горло.
— Твой отец… он любил твою мать?
В голосе Роуза звучит рычание, когда он произносит:
— Осторожнее, Синклер.
— Мне нужно знать о них больше.
— Отношения твоего Короля и Королевы — не твое дело.
— Мы исчерпали все зацепки. Мы знаем, что твой отец был частью чего-то, но ты не хочешь мне сказать чего именно. Мы знаем, что твоя мать убила мейг. Ты уверен, что это не она его убила?
Он ощетинивается.
— Я же сказал — я был с ней.
— Но откуда ты знаешь точное время его смерти? Это могло произойти в любой момент с того времени, как он ушел с приема, и до того, как его нашли, верно? Ты был с матерью все это время?
— Ты натягиваешь сову на глобус, Синклер. Я сказал, это была не моя мать.
— Я не понимаю, почему ты отметаешь эту возможность. Кажется, у тебя нет к ней никакой любви, и мы знаем, на что она способна. Плюс, теперь, когда у нас есть эта новая информация об отце, появляется возможный мотив…
— Я знаю это, потому что моя мать любила моего отца. До безумной, нелогичной степени.
Я моргаю.
— Это просто кажется невозможным…
— А что ты вообще об этом знаешь? О любви, о семье или о чем-то подобном? Твои родители бросили тебя.
Лед катится по моему горлу. Как он узнал об этом?
— Ты… ты наводил обо мне справки?
Его выражение лица высокомерное и холодное.
— А почему нет? Ты моя невеста. — Он склоняет голову набок. — Интересно, почему они тебя вышвырнули?
— Не надо… — говорю я. Я пытаюсь придать голосу командные нотки. Но вместо этого звучу лишь так же сердито, как чувствую себя внутри.
— Может, потому что ты мейга? Они узнали? Или ты действовала им на нервы своими бесконечными вопросами?
Я сверлю его взглядом, ненависть обжигает горло. Я знаю, он уходит от ответа, отвлекая мое внимание от моих вопросов, пытаясь вывести меня из себя. Но это работает.
— Мартин и Элиза Синклер поживают хорошо, если тебе интересно, — говорит он, помешивая чай. — Я знаю, ты не виделась с ними уже много лет. Кажется, они счастливы и без своих детей. Кстати, что случилось с их сыном? Тебе было, что, четыре, когда он умер?
Мне хочется ударить его снова. Хочется сжечь его заживо. Но горло перехватило, и я не хочу, чтобы он видел мои слезы.
Я резко отодвигаюсь от стола и рычу на него:
— Мне не нужно спрашивать, почему твоя семья тебя ненавидит. Ты такой же приятный в общении, как чума.
Я ухожу, слыша, как он усмехается мне в спину.
— Дорогая, я и есть чума.
Я не знаю, куда иду, вылетая из столовой, чувствуя, как тени просачиваются из кончиков моих пальцев. Я прячу руки в рукава свитера, чтобы скрыть их, и опускаю голову. Я почти добираюсь до дверей, когда врезаюсь во что-то твердое.
— Виола, — говорит Коул, хватая меня за плечи, чтобы удержать равновесие. Я делаю глубокие вдохи, не отрывая взгляда от пола, но замираю. Мне хочется ухватиться за него — за кого-то достаточно знакомого и, ради всего святого, достаточно нормального, чтобы снова обрести почву под ногами.
— Ты в порядке? — спрашивает он. — Виола… ты плачешь?
Я прикусываю губу.
— Я в порядке.
Я пытаюсь пройти мимо него, но он останавливает меня, держа за руку.
— Что случилось?
Он оглядывается, поворачиваясь в ту сторону, откуда я пришла, где Роуз, вероятно, все еще сидит за столом, попивая свой чай, как тот высокомерный осел, каким он является.
— О, — говорит Коул. Его тело напрягается, а затем он отстраняется от меня. — Скажи мне, что он сделал.
— Коул…
— Он причинил тебе боль?
Я почти говорю «нет». Но он причинил мне боль.
Это мелочно. Это неправильно. Но я медлю ровно настолько, чтобы дать Коулу сделать собственные выводы.
Его губы сжимаются в жесткую линию.
— Я с этим разберусь.
— Что? Нет, Коул, не надо…
Он пересекает комнату, не обращая внимания на мои протесты. Мой желудок сжимается, когда я следую за ним.
— Что ты ей сделал? — требует Коул, возвышаясь над Роузом, который развалился на стуле. Его ноги по-прежнему лениво скрещены, и он даже не поднимает глаз на Коула.
— Ваше Королевское Высочество, — поправляет его Роуз.
— Прошу прощения?
— Что ты ей сделал, Ваше Королевское Высочество?
Я никогда не видела такого выражения, как то, что сейчас промелькнуло на лице Коула. Кажется, он готов пронзить Роуза насквозь.
— Мне плевать, кто ты. Ты не можешь ходить и мучить всех в этой школе. Оставь её в покое, — говорит Коул.
Роуз поднимает на него взгляд, изучает его холодно, а затем, смертельно медленно, поднимается на ноги.
— Давай-ка мы с тобой кое-что проясним, Белкамп. Ты не указываешь мне, что делать, по нескольким причинам. Во-первых, потому что я твой Принц, нравится тебе это или нет…
Коул открывает рот, но Роуз поднимает руку, погрозив ему пальцем в перчатке.
— Ай-ай. Помни, с кем разговариваешь.
Коул сжимает кулаки по бокам, но молчит.
— Во-вторых, потому что я забочусь о благе Виолы, и она — моя невеста, а не твоя.
Зачем нужно было проводить это разграничение? Лицо Коула краснеет, а гнев между ними начинает буквально искрить.
— И в-третьих, потому что, если ты попробуешь, я уничтожу тебя. — Он говорит это просто, безжалостно, не столько как угрозу, сколько как факт.
Я кладу руку на руку Коула.
— Просто уходи. Пожалуйста.
Но Коул не двигается. Он сверлит Принца взглядом, в котором читается чистая злоба.
— Ты жалкий. Без своих денег и титула кто ты такой?
Роуз улыбается, и это зрелище настолько пугающее, что по моей спине пробегает холодок.
— Кое-что гораздо худшее.
Я встаю между ними, лицом к Коулу, а спиной — к груди Роуза.
— Уходи, Коул, — требую я.
Он выглядит озадаченным и подавленным.
— Пожалуйста, — умоляю я.
Он подчиняется, разворачивается на каблуках и уходит, все еще сжимая кулаки, оставляя меня наедине с Роузом. Я никогда не была в такой ярости на Роуза, даже несмотря на то, что его аромат наполняет мои легкие — зима, специи и отравленные яблоки. У меня кружится голова, и я едва могу игнорировать ощущение его присутствия, тепло его груди сквозь рубашку.
Я отталкиваю его.
— Перестань угрожать людям.
Он выглядит невозмутимым.
— Я буду угрожать людям тогда, когда это будет нужно.
— Коул тебе ничего не сделал.
— Разве? Судя по всему, он пытался вклиниться между мной и моей невестой.
— Я тебе не «что-то». — Мой голос звучит громче, чем я планировала, но я не могу постичь всю наглость этого самовлюбленного, высокомерного человека. — Я тебе не принадлежу. Я принадлежу сама себе. А ты вел себя как осел.
Он поправляет перчатки точными, выверенными движениями, не глядя мне в глаза.
— Тебе нужно извиниться перед ним.
— Единственное, что Белкамп заслуживает от меня услышать, — это вежливое предложение пойти к черту.
Мое горло горит от ярости. Я сдерживаю свои тени.
— Коул — мой друг, а ты портишь всё.
— Он манипулирует тобой, — выплевывает Роуз.
У меня открывается рот.
— Манипулирует мной?
Из горла Роуза вырывается раздраженный рык, он приглаживает волосы, отворачиваясь.
— Синклер, послушай… — Он хмурится, переминаясь с ноги на ногу, явно чем-то взволнован. — Тебе нужно остерегаться Белкампа.
Я смеюсь.
— И это говоришь ты? Коул — самый безобидный человек, которого я знаю.
— Он оппортунист. Он амбициозен, и ему плевать, кого он растопчет на пути к успеху.
— О чем ты вообще говоришь?
Роуз делает шаг ближе, теперь глядя мне прямо в глаза.
— Он проводит с тобой время, потому что ты умная и талантливая. Это выставляет его в хорошем свете. Но он не так сообразителен, как ты — сомневаюсь, что он сдал бы и половину своих предметов без твоей помощи.
Я моргаю.
— Ты хочешь сказать, что он дружит со мной, только чтобы мы учились вместе?
Он одаривает меня многозначительным взглядом.
