Ненависть и свет между нами (СИ) - Вересень Мара

Рядом с ним сердце так и норовило забиться сильнее, как рядом с наставником, но при этом он был несоизмеримо ближе. Он был... живой. Он... нравился. Нравился-сейчас. Странный темный со странным именем.

Хо-Лайне. Похоже на имена нетленных. И на привязанный на нитку пузырёк, который звенит на ветру. А еще на леденец, тающий под языком, кисло-сладкий. Ему хотелось улыбаться. Потому что всякий раз, как я это делала, в темных глазах вспыхивали искры.

Он всё говорил, какая я красивая и как ему приятно на меня смотреть, и слушать тоже приятно. А потом мы подошли к автомату, где он купил мне сладкий иней.

Дешевое лакомство. Я никогда не пробовала. Не думала даже пробовать, хотя не единожды бывала с подругами в этом парке. Мы ходили за лакомствами в павильон, ели в отдельной кабинке, потому что есть при всех в общественном месте неприлично.

Это тоже нравилось. Есть у всех на виду. И спрессованная стружка из замороженного сока с карамелью, которую выбрал для меня Мор. Лакомство быстро таяло, по шпажке текло, и пальцы стали липкими. Я смеялась, просила помочь мне справиться с коварным десертом. Вместо этого Хо-Лайне отобрал у меня остатки, бросил в утилизатор и, ворча, какая я грязнуля, повел мыть руки к чаше фонтанчика.

Я снова смеялась. Голова кружилась от восторга. Я брызгала на него водой. Морион сгреб меня в охапку и оттащил к скамейке.

— Угомонись уже, стрекоза. Кто тебя только воспитывал? — Плясали смешинки в темной глубине глаз, улыбались губы, бликами на щеках обозначились ямочки. — Совершенно неуправляемая.

Взял за руки, обнял своими двумя так, что наружу торчали только кончики пальцев, и поцеловал. Сначала пальцы, а потом меня.

Два осторожных касания. Три. И...

Я едва удержала свет.

А он смотрел, и в бархатистой тьме мерцало теплое солнце.

С этим теплом внутри я возвращалась к себе. С теплом, с запахом фруктовой карамели на руках и щеткой под кожей. Эйфория отпускала, я осознавала, как опрометчиво и недопустимо вела себя, и что оставленный в комнате эм-фон и браслет в режиме сна — сущая глупость, потому что есть куда более действенный способ узнать, что со мной было, где и с кем. И кто провожал меня к кабине подъемника, полыхнув на прощание синева­тыми бликами в глазах, от чего спина мгновенно покрылась мелкими пузырьками и сладко свело внизу живота. Стоит Эф-Феррату только захотеть...

Сама того не желая, я ускоряла шаг, а приблизившись к Общему дому, уже почти бежала, так мне хотелось спрятаться и получить свои три минуты спокойствия.

У входа на ступеньках стояла темноволосая девушка в дорогом открытом серебристо-голубом платье, позволяющем рассмотреть плечи, точеные ключицы, плавный изгиб шеи. Замерла, словно одна из каменных фигурок из сквера, случайно оказавшаяся здесь. Руки были опущены, лежали одна на другой, кисти прятались в длинных рукавах. В затейливо уложенных в высокую прическу прядях мерцали алмазные брызги, фарфорово-матовая кожа будто светилась изнутри, светло-синие глаза смотрели прямо на меня.

Я помнила ее. Я ее узнала.

“...Думаешь, тебя из койки не вытащит? Хочешь, как Силка в том году, перед всем оазисом в веревках поверх исподнего стоять, пока кровь проверят?”

— Асилая, — изумленно проговорила я. — Асилая Виктим.

— Кио. Меня зовут Кио, — хорошо поставленным голосом произнесла она. — Нетленный Эф-Феррат прислал меня за тобой.

Она приветливо улыбалась, а в глазах был свет. И ненависть.

ГРАНИ. Эф-Феррат

Было в этом что-то упоительное, следить за ней вот так, тайком. Смотреть сквозь призму ее глаз на мир и видеть его иначе, ярче, светлее... лучше? Он будто впервые увидел свет заката, призрачный абрис Врат в Небо, которые прежде являлся только на рассвете, шпили чертогов и свой собственный, Закатный, к которому привык настолько, что перестал замечать, как вспыхивает летящий в черноту небес шпиль, когда светило, придавленное тьмой, последним бликом гаснет на горизонте.

И было это настолько по-другому, что Эф-Феррату впервые за несколько десятков лет захотелось сохранить воспоминание.

На самом деле все довольно просто — сжать в руке подходящий камень и позволить части своей памяти отразиться в нем. В каждой грани. Но Эф-Феррату нравился процесс подготовки и некий сложившийся за множество лет алгоритм действий. Ритуал передачи воспоминаний с помощью специально созданного устройства, ин-мема.

Колыбель для процедуры очистки памяти работала по такому же принципу. Забирала всё, а не только то, что хотелось бы стереть. При желании можно было настроить сохранение самых эмоционально ярких воспоминаний, но это вряд ли кто-то делал. Зачем? Куда интереснее испытать всё заново естественным образом.

Эф-Феррат проходил процедуру лишь раз. Давно даже по меркам ильфирин. После сражения с Воплощенным пламенем, победа в котором положила начало эре Света.

Он почти потерял себя. Значительно пострадавшая оболочка больше не могла хранить весь массив информации. Энергетическое тело не вмещалось в остатки физического. Это в значительной мере препятствовало восстановлению. Впрочем, тогда он наверняка согласился бы на процедуру очистки и сам, если бы достаточно осознавал себя, но решение приняли за него другие. И поэтому ему иногда казалось, что чего-то не хватает. Какой-то мелочи, но настолько важной, что это портит всю картину.

Он долго восстанавливался. Левая рука до сих пор функционирует лишь благодаря присутствию аномального для остальных ильфирин количества живого серебра в крови. Но даже если не брать в счет руку, внешне, физически, Эф-Феррат так и не вернул прежний идеальный облик.

Лицо, если присмотреться, лишено симметрии и вряд ли когда-либо ее достигнет. При длительном перерыве в подпитке светом на коже начинают проступать рубцы, которые заполняет серебро. Будто у тела тоже есть память, с которой оно не желает расставаться. Хочет сохранить.

— Ты так уверен, что прежде выглядел идеально... Но что, если тот облик не был настоящим, а настоящий как раз этот?

Слова Вид-Арена вызвали волну раздражения. Вызывают до сих пор.

Другие ильфирин, пострадавшие в битве, давно вернули себе прежний вид, даже Фа-Лод, полностью потерявший физическую оболочку.

Все. Кроме него. И это тоже отличало Эф-Феррата от прочих.

Было еще кое-что, в чем он с трудом признавался даже себе самому. Изначальное пламя и колыбель — единственные вещи, которые вызвали у Эф-Феррата стыдное неудобное чувство, подобное паническому страху, так что возня с ин-мемом была его личным способом примирения с этим неприятным ощущением.

Сначала он выбрал для ин-мема ограненный алмаз, идеальной формы и структуры, но передумал. Вернулся к витрине, вынул узкий длинный ящик, обшитый изнутри натуральным деревом и обтянутый бархатом.

В нем хранились не такие идеальные, но гораздо более ценные камни. Рука сама собой потянулась к бледно-золотому топазу со звездчатой трещинкой в глубине. Так будет правильно.

Кроме чистых камней, накопителей, как их называли до Падения, в ящике прятались и другие. Самым ценным был красный, как кровь, кристалл, похожий на гранат, но Эф-Феррат проверял и знал, что изначально камень выглядел иначе, изменится его заставила память, которая пряталась внутри.

Эф-Феррат давно перезаписал исповедь с кристалла на новый носитель, но хранил и иногда слушал именно старый. Женский голос, чуть искаженный необратимыми микроповреждениями, все еще был живым, и от него становилось тепло.

“Меня зовут Эленар Пештa-Холин, и я хотела бы… Я теперь вдова. По условиям соглашения с родом Холин, после рождения сына, зачато­го во время ритуала, я вольна была уйти, но мой муж, Драгон Джейм Холин, темный маг, отказался меня отпускать, и я сбежала... Чтобы остаться в живых, мне нужно было разорвать договор на крови или добраться в старый дом родителей, о котором почти никто не знал. В Иде-Ир. Волшебное место, где можно победить смерть. Там я могла бы спрятаться...”

Сокровище. Целая жизнь в одном камне, бездна боли и такая же бездна света.