Сверху – грохот. Рёв, будто сражаются два чудовища из детских сказок. Хотя… так оно и есть, только упоминание этих монстров пугает не только детей, но и взрослых.
И, может быть, впервые с того дня, как я открыла глаза в каморке после ухода Каэля, я понимаю, что больше не могу оставаться в стороне.
Я стала кем-то другим и мне придётся выбрать – что я буду защищать. И кого.
Мы несемся по узкому, тёмному тоннелю, воздух становится холоднее с каждым шагом, стены дышат плесенью. Где-то капает вода, и каждый звук кажется выстрелом.
Я оглядываюсь. Слышу грохот наверху.
Иной всё ещё сражается один. Сдерживает тех, кто ищет меня, потому что я и моя новая сила – непростительна ошибка.
И знаю, что я не прощу себе, если оставлю его там, как оставляла всех раньше. Если отстранюсь, снова стану сама по себе, как было всегда, когда я жила в поселении.
Я останавливаюсь.
– Айна? – Димитрий смотрит на меня, кашляет, едва держится на ногах.
– Я иду назад, – говорю я резко. – Я не брошу его.
– Он не человек!
– Он спас нам жизни, чёрт возьми!
– Нет! Ты должна защищать меня, не его! Я человек, а он нам чужой!
Димитрий пытается схватить меня за руку, но я уже отступаю вглубь, по каменным ступеням вверх, больше не оборачиваясь, потому что… я заплатила ему за свое спасение, за то, что он тогда помог мне с сыном коменданта. Теперь мы в расчёте.
– Оставайся здесь! Понял? Не двигайся! – бросаю через плечо. – Я вернусь!
И не дожидаясь его ответа, я поднимаюсь.
Пол в трещинах. Огонь подползает к стеллажам, и без того старые и отсыревшие книги тлеют. Один из иных лежит с распоротым горлом. Его броня дымится. Второй – всё ещё сражается с пришельцем, которого я знаю.
Он ранен. Плечо пробито. Из разрыва костюма сочится фиолетовая вуаль, почти как что-то магическое, которая стекает по его броне. Он дышит хрипло, но стоит. Чёрт возьми, он стоит.
Я не думаю.
Я бегу вперёд. Выхватываю стрелу, бросаюсь в сторону последнего врага. Тот успевает обернуться – и получает удар от противника прямо в шлем за то, что отвлекся на меня. Он падает на пол с глухим треском, и в комнате остаемся только мы двое.
Я и он… у которого, как и у Каэля когда-то, нет имени, но он характерен. Теперь я запомнила его, уж точно после того, как он защитил меня.
Медленно… очень медленно… я опускаю стрелу.
Он стоит, тяжело дышит. Его рука сжимает раненое плечо.
– Ты вернулась, – говорит он. Это не вопрос. Его голос дрожит, полный эмоций.
Я киваю и сердце бьётся в горле почти панически.
– Я не могла… оставить.
Он делает шаг ко мне, и тело его качается. Я бросаюсь вперёд, чтобы поддержать.
И на мгновение – он склоняется ко мне. Его шлем касается моей головы и вдруг я задумываюсь о том, как он выглядит. Он похож на Каэля или отличается, как люди разнятся внешностью между собой?
– Спасибо.
Я не отвечаю. Просто стою, держу его за грудь, чувствуя жар, боль, вес чужого тела, которое почему-то больше не кажется чужим.
Мы медленно спускаемся обратно в подвал. Иной опирается на меня, и я провожу его через узкий проход. Я чувствую себя особенной, нужной, когда помогаю ему идти. И еще я так рада, что не оставила его.
Но когда мы добираемся до конца… Димитрия нет.
Ни дыхания, ни следа. Только пустота.
Я врываюсь в дальний уголок, где оставила его. Моя ладонь касается пола – следов нет. Никаких.
Он ушёл, сбежал. Я встаю, не веря, воздух в груди стынет.
В этот раз Димитрий не собирался защищать меня, он сбежал, поджав хвост, как… как испуганный человек.
Внутри меня разлом становится больше, трещит и рвется. То, что объединяло меня с человеческим родом – меркнет еще сильнее.
Глава 40
Иной опускается рядом, пока я стою на коленях в том углу, где оставила Димитрия. Иной ранен, но молчит о боли. К тому же я знаю, что регенерация у него намного быстрее, чем у человека.
Но это ничего не меняет, мне не нужно знать медицину, чтобы видеть – ему тяжело. Его броня всё ещё дымится, и ткань на предплечье почти выжжена.
– Мы должны идти, – произносит он. – Здесь слишком открыто.
– Куда? – спрашиваю я. – Мы и так на задворках мира. В самой заднице.
– Есть заброшенные коридоры. Бывшие технические туннели. Глубже. Я покажу.
И мы идём.
Следующие сутки похожи на долгий, вязкий, безмолвный ритуал выживания.
Под землёй всё пахнет мёртвым временем: гнилым железом, затхлой водой, ржавым воздухом. Мы почти не говорим.
Я собираю хлам, разбираю сломанные полки, вытаскиваю провода из стен. Сначала – просто чтобы согреться. Потом – чтобы устроить хоть какое-то подобие логова.
Пришелец помогает. Несмотря на рану. Я вижу, что ему уже намного лучше.
Но когда он двигается, я замечаю, что кое-где у него из-под костюма выступает фиолетовый отблеск – биолюминесценция? Или… кровь?
– Тебе больно, – говорю однажды, когда он садится тяжело, сдавленно выдыхая.
– Это царапины. Я просто… до этого никогда не ощущал боли.
К этой фразе он ничего не добавляет, но между строк читается «Не ощущал боли до встречи с тобой».
Ночь приходит медленно, как боль, которую давно не пыталась унять.
Огонь едва трепещет в углу вентиляционного пролома. Его свет выцарапывает на стенах оранжевые пятна, прыгающие, словно тени воспоминаний. Пахнет металлом, пылью и чем-то ещё живым. Может, крысами или просто плесенью.
Я сижу, завернувшись в старую куртку, колени прижаты к груди, волосы спутались, на пальцах сажа.
Мы с иным не говорили уже несколько часов. Он лечил рану сам, почти беззвучно. Только изредка срывался короткий вдох, как всплеск сквозь воду. Каким-то неведомым образом мне комфортно с ним в тишине. Кажется, мы понимаем друг друга с полувзмаха руки.
Я не знаю, почему именно сейчас выдыхаю:
– Почему ни у кого из вас нет имен? Как вы друг друга различаете?
Он поднимает на меня взгляд. Медленно.
Его маска вся исцарапана, будто побывала в сотне бурь, мне даже кажется, что я вижу под шлемом его глаза, взгляд которых тоже кажется побитым.
Но за всей этой бронёй странное… спокойствие. Как будто он не боится моей близости. Как будто он – единственное, что не осуждает меня, потому что я до сих пор не понимаю кто я такая и где мое место. Рожденная человеком и ставшая… а кем я вообще стала?
Можно ли назвать людьми всех, кто выжил? Чем они вообще отличаются от крыс, что жмутся по углам, в желании спастись? Я не осуждаю. Просто… я такая же, как они.
Хочу жить, даже если вот так…
– У нас нет имён, потому что они не нужны нам так, как людям, – произносит иной глухо. – Только звуки, частоты и функции.
Я сглатываю.
– Тогда… можно я дам тебе имя? – говорю почти шёпотом.
Он молчит так долго, что я думаю – он не ответит.
А потом:
– Зачем?
– Чтобы знать… – выдыхаю, – знать, с кем я сижу в этой конуре.
Чтобы помнить, мысленно добавляю. Чтобы не чувствовать себя рядом с тобой в одиночестве, хотя это совершенно неосуществимо, потому что я ощущаю его присутствие всегда каждой клеточкой тела.
Тишина снова. И тогда он делает нечто, от чего внутри всё замирает.
Он нажимает слева от шлема кнопку, перебирает пальцами и снимает маску.
Движение осторожное. Почти интимное. Как будто не просто показывает лицо, а доверяет самое сокровенное.
Я замираю.
Он не похож на Каэля. Совсем.
Резкие, выточенные черты – как будто его лицо не родилось, а было вырезано из живого камня рукой кого-то, кто знал толк в красоте.
Высокие скулы, чёткая линия челюсти, губы – резкие, выразительные, будто созданные для слов, которые разрушают.
Под кожей – лёгкое, почти неразличимое свечение. Не яркое, не пугающее. А как дыхание света. Как пульс звезды.
Его кожа кажется холодной на вид, но мне почему-то хочется прикоснуться. Провести пальцем вдоль скулы. Узнать, что под этой поверхностью – металл или тепло?
