Кровь над светлой гаванью (ЛП) - Ванг М.Л.

Он не знал, сколько пролежал, пока чей-то каблук не врезался в плечо.

— Эй! — сказал раздраженный голос, будто он повторял это уже не раз. — Ты жив, Зараженный?

Томил едва понимал слова. Почти калдоннские, почти эндрастские — но нет. Перед глазами появилось чужое лицо с короткими каштановыми волосами, зелеными глазами и курносым носом. Тиранец.

— Эй, Бенни! — охранник у барьера крикнул через плечо. — У нас тут Квен!

Солнце поднималось над восточными холмами, но это было не то солнце. Барьер изменил его свет, прямые здания разбивали лучи в жесткие, чужие прямоугольники. Даже воздух был не тот — теперь, когда Томил мог снова дышать, он ощутил вкус дыма. Но не как у костра, а с примесью кислоты, как после рвоты.

— В этот раз только один? — спросил второй голос.

— Ну, двое, если считать мелкую. Но она, думаю, мертва.

Нет! — хотел закричать Томил, но вырвался только хрипящий вздох.

Появилась вторая фигура, отличавшаяся лишь веснушками. Серта предупреждала: тирцев трудно различать. Оба были в одинаковых мундирах с латунными пуговицами. За спиной — странное оружие: длиннее дубинки, короче копья и сверкающее металлом. Огнестрельное.

— Если они слишком слабы, чтобы работать, нам нет смысла их держать, — холодно произнес веснушчатый.

Что это значило…?

— Выкинуть их обратно?

— НЕТ! — наконец выдохнул Томил и вцепился в сапог первого охранника. Он не мог говорить громко, не мог стоять, но хватка была железной — столько лет шитья и натягивания тетивы. Это должно было сказать за него. — Я умею работать.

Это были одни из немногих слов на тиранском, что он знал. Серта говорила — они спасут тебе жизнь.

— Я могу работать!

— Правда? — веснушчатый смотрел с подозрением. — По виду не скажешь.

— А сила у него есть, — поморщился первый, глядя на руку Томила в ботинке. — Можно отвести в лагерь и посмотреть, очухается ли.

— Ладно, — нетерпеливо сказал веснушчатый. — А девчонку я выкину. — Он потянулся к Карре.

— НЕТ! — отчаяние вновь оживило тело Томила. Он навалился на Карру.

— Святой Ферин! — первый охранник поставил сапог на плечо Томила, пытаясь его оттолкнуть.

Но Серта говорила: тирцы не могут разлучать родителей с детьми. Их религия это запрещает.

Прикрывая Карру, Томил прохрипел тирское слово, которое использовалось у Калдоннэ:

— Моя дочь.

Это было предательством. Маэва и Аррас, их кровь еще не остыла на льду. Но у тирцев были свои законы, свои понятия о владении.

Сапог отступил.

— Дочь, да? — сказал веснушчатый. Видимо, тирцам также сложно различать лица Квенов, как Томилу — их. Никто не спросил, почему он так мало похож на девочку. Одинаковых серых глаз было достаточно.

— Ладно, вместе пойдете в лагерь. Посмотрим, как вам там понравится.

Томил с трудом понимал.

Мужчина добавил с насмешкой:

— Удачи прокормить эту крысу. Она тебя и похоронит.

Если это была угроза — то слабая. Они не понимали. Томил уже был мертв. Все, что делало его собой, осталось за барьером, в кровавых клочьях, которые исчезнут с первым снегом. Но Карра была жива. И пока он дышал, клянясь всеми своими молчащими богами, она будет жить.

Он сомневался, можно ли вырастить ребенка Калдоннэ в этом городе стали и шестеренок. Но предал бы всех предков, если бы не попытался. Пока они вместе, он мог верить, что вся резня и кровавое месиво ради пересечения озера не были напрасны.

Калдоннэ еще живы.

ГЛАВА 2

ЖЕЛАНИЯ ЖЕНЩИН

«Все присутствующие смотрели с изумлением, как Стравос встал на свою кривую ногу и воздвиг барьер с помощью чар, подобных которым даже Пророк Леон едва ли видел один слой, чтобы защитить от зимы, другой – от самой лютой Скверны. И в этой золотой колыбели, созданной Божьей Волей и поддерживаемой Его волшебниками, мы основали нашу нацию Избранных».

Тирасида, «Основание», Стих 3 (56 от Тирана)

Сиона прижала лоб к сиденью перед собой и никак не могла заставить себя дышать ровно.

— Ну давай, милая, — сказала Альба. — Выпрямись и съешь булочку.

— Не могу. — Сиона зажмурилась, пытаясь унять мерзкое урчание в животе, пока поезд продолжал гудеть и мчаться вперед. — Пока нет.

— Тебя ведь не стошнит, — вздохнула Альба.

— Нет, — процедила Сиона сквозь стиснутые зубы. Но может и стошнить.

— Ты едва прикоснулась к завтраку.

— Я лучше справляюсь на пустой желудок.

— Это же глупо, — сказала Альба, прежде чем хрустнуть своей булочкой.

— Может, и глупо для тебя. — Голод помогал Сионе сосредоточиться в такие дни, когда нужно было выложиться на максимум. Сытость — враг. Уют — враг. Сегодня утром она поковырялась в яичнице только ради тетушки Винни, но на деле ей нужна была эта тянущая пустота в животе.

— Послушай, я понимаю, ты нервничаешь.

— Ты правда не понимаешь, — сказала Сиона, глядя в спинку сиденья. — Никто не понимает. В буквальном смысле. Ни одна женщина нашего поколения не пыталась сдать этот экзамен.

— Какая ты драматичная! — засмеялась Альба, и Сионе даже не нужно было поворачиваться, чтобы понять кузина закатила глаза. — Наверное, тяжело быть тобой! Какой кошмар быть настолько уникально одаренной!

Не одаренной, подумала Сиона. Ненасытной. Безумной.

— И вообще, ты — женщина, это должно же облегчить тебе задачу, разве нет?

— Облегчить как, Альба? Просвети меня.

— Ну, ни одна женщина еще не сдала экзамен, так что, если ты провалишься, в этом нет ничего стыдного.

Ничего стыдного. Конечно, Альба так думает. Чтобы испытывать стыд, нужно обладать гордостью, а у Альбы никогда не было такого иррационального избытка чувства собственного достоинства, как у Сионы.

— Дело не в стыде, — сказала Сиона, хотя стыда будет предостаточно, учитывая, сколько она вложила в подготовку. — Ты ведь знаешь, почему Совет допускает к экзамену женщину только раз в десятилетие?

— Я… — начала Альба, но тут же осеклась с озадаченным видом, ясно давая понять, что никогда об этом не задумывалась.

— Экзамен женщин считается пустой тратой ресурсов, потому что ни одна еще не прошла. Женщин выдвигают время от времени только чтобы подтвердить эту догму. Если я провалюсь, и я буду этим подтверждением. Я испорчу магию на ближайшие десять лет для всех будущих исследовательниц.

— По-моему, ты слишком усложняешь.

— А, по-моему, ты слишком упрощаешь. Такие экзамены — это политика. Это спектакль. Это… напряжение, понимаешь? — Не то, чтобы Сиона блистала политической проницательностью — просто отдельные механизмы Магистериума были до обидного очевидны.

— Этот экзамен повлияет на людей, не только на меня.

— Ну ладно тебе, — сказала Альба. — С каких это пор ты вообще волнуешься за кого-то, кроме себя?

— Мне не все равно, — возразила Сиона, тут же осознав, что прозвучала слишком оборонительно, чтобы выглядеть убедительной.

— Правда? Тогда откуда булочки?

— Прости, что?

— Кто испек эту корзинку булочек?

— Тетушка Винни? — предположила Сиона.

— Ты помнишь, как она пекла их вчера вечером или сегодня утром?

— А зачем мне это помнить? Я была немного занята, готовилась к самому важному экзамену в жизни.

— Эти булочки — подарок от Анселя… сына пекаря, — добавила Альба, когда Сиона посмотрела на нее в полном замешательстве. — Он машет тебе каждое утро с тех пор, как его семья открыла лавку на нашей улице. Он принес их вчера вечером, до того как ты вышла из-за стола. — Увидев, что Сиона по-прежнему ничего не вспоминает, Альба продолжила: — Мы тогда слушали по радио предвыборные прогнозы. Он зашел, ты посмотрела прямо на него. Ты действительно не помнишь?

— Я не знала, что экзамен уже начался, — буркнула Сиона. — Мне что, нужно будет отвечать, какого цвета была его кепка? Или какую бессмысленную фразу он бросил про погоду?