Орк из офиса (ЛП) - Прайор Кейт

Жар поднимается по лицу и позвоночнику, когда я смотрю на него. Не думаю, что раньше замечала, какая у него точеная линия подбородка, какая форма у его клыков. Густота его нахмуренных бровей, черт возьми, поражает меня, это почти абсурдно. Кажется у меня начинает кружиться голова просто от того, насколько я в них запуталась.

Мы молчим уже слишком долго.

— Эм. Привет, — говорю я, отчаянно цепляясь за что угодно более изящное, чем «Я не могу сказать, в порядке у тебя нос или нет». — Ты меня нашел.

Я стараюсь замечать в нем не только внешность. Например: кровь, что раньше текла по подбородку, теперь убрана.

Затем я замечаю скотч на переносице его очков, которого раньше не было, прямо над новой повязкой на носу.

Я сломала ему очки, когда заехала локтем по лицу.

Блядь.

Мне нужно будет заменить ему очки.

На долю секунды мой кадровый мозг встает на место. Я делаю глубокий вдох, чтобы принести свои извинения за нос, за очки, за жалкую передачу бумажных полотенец. Но как только я это делаю, мои челюсти сжимаются, и я застываю.

Это чувство возвращается, накатывает с такой решимостью, что у меня подгибаются колени. Я делаю несколько шагов назад и прислоняюсь к своему столу, хватаясь за его край для поддержки.

Это движение отвлекает его от нашей игры в гляделки. Он встряхивается, моргает несколько раз. Снимает очки и делает вид, что протирает их, хотя они совершенно чистые — это просто предлог, чтобы снова говорить не со мной, а с моими туфлями.

— Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке, — говорит он мягко, будто удар по носу не был чем-то серьезным. — Как твой локоть?

Я издаю странный визгливый смешок.

Обычно Лили единственная, кто его слышал, потому что она может заставить меня рассмеяться так, что я с легкостью подавлюсь своим напитком. Большинство людей не могут заставить меня смеяться. Но находясь рядом с ним я испытываю странные чувства, сводящие с ума. До меня доходит полная абсурдность этой ситуации.

На мгновение я задумываюсь о том, чтобы сказать ему, что, на самом деле, нет, я не в порядке. Кажется, у меня самая странная лихорадка в моей жизни. Может, он мог бы позвонить моей маме вместо меня. Нет, это странно.

Я прочищаю горло.

— Отличненько.

Он кивает с таким видом, будто не до конца мне верит.

Это справедливо. Я бы тоже себе не поверила. Мое единственное утешение в том, что, надеюсь, все это скоро закончится, и я, вероятно, никогда его больше не увижу.

— Рад это слышать. Эм. Я Кхент, — представляется он таким мягким и низким голосом, что кажется невозможным, чтобы он принадлежал ему.

— Джениз. Приятно познакомиться, — говорю я, и мой голос слегка срывается на половине слова, когда я произношу собственное имя. Я прикрываю рот рукой и кашляю, чтобы прочистить горло. — Ты, эм… из бухгалтерии?

Он едва заметно качает головой, не сводя с меня глаз.

— Эм, IT-отдел.

По всему телу снова разливается жар, а вместе с ним и сильное возбуждение. Я просто надеюсь, что он не видит, как затвердели мои соски прямо сейчас. Этот бюстгальтер не всегда был для этого лучшим вариантом.

Я смущенно скрещиваю руки на груди. Пытаюсь изобразить дружелюбную улыбку.

— О. Кажется, я вообще ни разу не видела никого из IT. Ну… во плоти.

Это правда, но я не понимаю, почему сказала это именно так.

Нет. Понимаю. Это потому, что я смотрю, какие у него широкие плечи, как у некоторые диваны. Мой взгляд продолжает скользить по пуговицам на его рубашке, по одной за другой, и мне приходится ущипнуть себя, чтобы снова поднять глаза, каждый раз, когда я натыкаюсь на пряжку его ремня.

Пялиться на форму его брюк после того, как я его избила, кажется плохой идеей, но я не могу остановиться. Мое самообладание тает под воздействием моей же собственной температуры.

Может, у меня… Нет, это слишком нелепо, чтобы даже рассматривать. Люди не впадают в течку.

Кхент стоит в дверном проеме, не делая ни малейшей попытки переступить порог. Его рука сжимает косяк. И только сейчас я понимаю, что под его хваткой древесина начинает трескаться, будто он держится за нее изо всех сил.

Он тоже начинает дышать тяжелее, на коже выступает пот. Я вижу, как он дергает воротник рубашки, будто тот его сдерживает.

— Обычно я нахожусь внизу, на четвертом этаже, но ранее мне нужно было кое-что сделать наверху. Устанавливаю новое оборудование в конференц-зале.

Я сглатываю один раз, может быть, два. Это… возможно ли, что лихорадка, которой я болею, передалась и ему?

— И вот так мы и столкнулись, — говорю я, как будто это что-то объясняет или подводит итог. На самом деле это ни о чем не говорит.

Кхент кивает, и наш странный разговор без извинений подходит к концу.

Я прикусываю нижнюю губу. Просто покончу с этими извинениями, а потом выгоню его и запру дверь. Тогда я смогу обо всем позаботиться. Даже мысль о том, что я останусь одна и наконец смогу прикоснуться к себе, заставляет мое сердце биться сильнее.

Нет, это безумие. Я не могу мастурбировать на работе. В отделе кадров. Соберись, Джениз. И только не на него, пытаюсь я убедить себя. Я скрещиваю ноги и сжимаю их вместе, чтобы хоть как-то успокоиться. Либо у меня действительно вспотели ноги, либо я такая мокрая, что белье насквозь промокло.

На мгновение мне кажется, что я вижу, как у него раздуваются ноздри. Он начинает кивать, и одна из пуговиц отлетает от его рубашки из-за того, как глубоко он дышит.

Она падает на покрытый ковром пол между нами.

Я несколько раз моргаю.

— О. Эм. У меня есть английские булавки — на случай, если пуговицы потеряются, — говорю я, разворачиваясь и начиная рыться в ящике. Это хоть что-то, чтобы отвлечься от постоянно растущего желания между ног.

Я пересекаю свой маленький кабинет и подхожу к нему, протягивая руки, чтобы воткнуть булавку в петлицу и застегнуть его рубашку.

— Правда, не стоит, — говорит он, отмахиваясь, но мои пальцы уже сжимаются под швом, когда костяшки пальцев задевают его кожу.

Это не искра, но есть какое-то ощущение, от которого у меня сжимается грудь. По моим рукам пробегают мурашки.

Прикосновение к его коже — это потрясающее ощущение. Кажется, все мои нервы собираются в точке контакта между нами. Не думаю, что я когда-либо так остро ощущала, каково это прикасаться к кому-то.

Булавка остается воткнутой в ткань, каковы бы ни были мои намерения, они давно исчезли. Мои руки опускаются с нее, прижимаясь к его талии.

Прежде чем я успеваю подумать, мои руки скользят вниз по его груди, распахивая остальную часть его рубашки, как простую занавеску. Его тело сплошь покрыто крепкими мышцами и нереальным количеством кубиков пресса. Мои руки скользят вверх по коже, обводя линию бедер. У него перехватывает дыхание от желания, и я кладу ладонь ему на плечо, ощущая невероятную силу, исходящую от него. Мои пальцы вцепляются в ткань его рукава, отделяя меня от него.

Я хочу стянуть с него рубашку целиком, но осознание того, что для этого мне, скорее всего, пришлось бы встать на стул, возвращает меня в реальность.

Я не могу поверить, что сделала это. Это совсем на меня не похоже. Но потребность прикасаться и исследовать пересиливает все остальные чувства, которые у меня есть. Я чувствую, как поднимается и опускается его грудь под моей ладонью, как резко повышается температура под моими руками. Без сомнения, у него тоже жар.

Это не имеет смысла, но на фоне всего этого моя голова кажется какой-то нереально тяжелой и вялой. Как мы оба могли так быстро подхватить один и тот же вирус? И почему он делает меня похотливой? лихорадка никогда раньше не вызывала таких ощущений.

Пока я продолжаю прикасаться, обводя контуры его торса, жар его кожи сливается с моей, и по мне пробегает дрожь.

Мне не следовало этого делать. Я бы никогда не сделала ничего подобного.

Я отстраняюсь от него, снова хватаясь за край стола. Меня накрывает более сильная волна возбуждения. Я никогда не испытывала ничего подобного, настолько всеобъемлющего, что я почти забываю, где нахожусь. Ни о чем не думая, ни о чем не заботясь, я тянусь рукой прямо к своим ногам, чтобы прикоснуться к себе, найти хоть какое-то облегчение.