Зеленая клетка (ЛП) - Лоури Джес

И тут мой позвоночник словно леденеет.

У его ног, распростертая на земле, лежит наша мать.

В стремительно ширящейся луже крови.

Глава 2

Я роняю розы, их бордовый цвет точь-в-точь повторяет лужу, что ширится под моей матерью. Я не могу думать, едва способна дышать, но мое тело знает, что делать. Я бросаюсь вперед, уже прикидывая на ходу, какие припасы мне понадобятся: шовный материал, обязательно, и антисептик, и успею ли я ввести обезболивающее?.. — как вдруг мою руку намертво зажимает чья-то хватка. К своему потрясению, я вижу Томрис из Дома Стражей; лицо ее неумолимо.

— Отпусти меня! Я Аптекарь! — кричу я. Не будь это чрезвычайной ситуацией, я бы никогда не посмела помыкать Стражем, но сейчас некогда колебаться. Я извиваюсь, пытаясь вырваться, но все тщетно. Томрис — монолитная стена из мышц.

Мой взгляд резко возвращается к Джонасу. Бескровное серебряное лезвие дрожит в его руке. Выкованный вручную нож длиной три с половиной дюйма — один из наших базовых предметов первой помощи. Должно быть, он выхватил его, чтобы защитить маму. Оружие выпадает из его ладони, когда он опускается на колени, чтобы осмотреть её и найти источник кровотечения, я бы поступила точно так же, но двое Стражей рывком поднимают его на ноги прежде, чем он успевает к ней прикоснуться.

— Дайте ему оказать помощь! — надрываюсь я. Я не могу отвести глаз от ужаса, разворачивающегося передо мной. Грудь мамы, вся она, неподвижна. Что было последним, что я сказала ей сегодня утром? Что-то раздраженное, я уверена, что-то о том, что мне все равно, что она не пойдет со мной к алтарю. Я застонала.

Августус из Дома Водопроводчиков стоит прямо за её телом, лицо его сурово и непроницаемо. Мне казалось, они с мамой были дружны. Почему он ничего не делает? Почему никто не спешит на помощь?

Я снова умоляю Томрис:

— Отпусти меня!

В нескольких футах слева от меня раздается гневный шум. Я поворачиваюсь и вижу Гриффона: его брови сдвинуты, и он точно так же зажат в тиски другими Стражами. Похоже, он пытался прорваться к Джонасу и моей матери, но соратники удержали его.

— Тихо!

Громоподобный голос заставляет всех нас умолкнуть. Ярек Цзы, отец Гриффона и глава Совета, пробивается сквозь толпу к моей матери. На его лице волевой нос Гриффона кажется хищным, клювовидным, а глаза цвета ночи сидят слишком глубоко. И все же Ярек обладает неоспоримо властным присутствием. Словно ястреб среди певчих птиц. Уж он-то наверняка пробудит нас всех от этого кошмара. В конце концов, он — само лицо нашей системы.

Дойдя до моей матери, Ярек опускается на колени, тщательно избегая крови, и прикладывает на удивление нежные пальцы к ее шее. Поднимается он с растерянным видом; три линии, вытатуированные под его левым глазом, резко выделяются на внезапно побледневшем лице.

— Она ушла.

Мои ноги подкашиваются, и я падаю на землю; это движение застает Томрис врасплох. Ее хватка слабеет. Воспользовавшись этим, я ползу вперед и оказываюсь подле матери прежде, чем кто-либо успевает меня остановить.

Это правда. Ее пульс замер.

— Нет, нет, нет, — шепчу я, чувствуя во рту вкус пепла. Это не может быть правдой. Ее красивые голубые глаза застыли полуоткрытыми, тепло уже покидает их. Вся ее грудь в крови, самая густая концентрация — в трех отдельных точках, образующих грубый треугольник, в точности так, словно ее ударили ножом. Но нож Джонаса был чист. Я видела его. Я переложу взгляд на брата, которого крепко держат двое Стражей.

Его глаза округлились до размеров чайных блюдец. Рот открывается и закрывается.

— Джонас, — требую я. — Что случилось?

— Джонас Оллгуд совершил нечто немыслимое! — грохочет Ярек, обрывая ответ Джонаса. Затем он поворачивается к толпе, и его голос напрочь заглушает их вспыхнувший, как лесной пожар, ропот: — Он совершил убийство!

Это слово бьет как физический удар. Убийство. Я знаю его только по урокам истории — как отсылку к ужасному деянию из Прежних Времен. В Долине нет убийств.

— Нет! — кричу я, пока Томрис и еще один Страж начинают оттаскивать меня прочь. — Джонас никогда бы не причинил вреда нашей матери! Он пытался помочь ей! — Но деревенские жители уже гудят, шепотки эхом разносятся по облаченной в красное толпе, точно мрачный ветер.

— Нож Джонаса! — визжу я. — Он был чистым! Он, должно быть, пытался защитить её!

Несколько моих односельчан косятся на лезвие, которое теперь уже плавает в луже крови. Неужели я была единственной, кто заметил безупречно чистый металл до того, как нож упал?

Лицо Джонаса — маска муки.

— Роуз, я не хотел…

— Прекрати свои манипуляции! — приказывает Ярек, снова обрывая его. — Вся деревня только что видела, как ты стоял над своей трижды раненной ножом матерью, держа в руках оружие. Что это может быть, кроме убийства? Самый противоестественный поступок, заслуживающий самого беспрецедентного последствия.

Взгляды устремляются к Вратам Эдема, к корзине, что покоится у стены, словно угроза. Слово «Сбор Урожая» змеей ползет по толпе, тихо и вкрадчиво, передаваясь из уст в уста. Сперва как вопрос, затем перерастая в убежденность. Но этого не может быть. Сбор Урожая — не наказание. Это наша величайшая честь. Мне снова становится дурно. Ярек склоняет голову, словно прислушиваясь к людям, выражение его лица колеблется от скорби к ярости, пока он и сам не уставляется на корзину, прислоненную к Вратам Эдема; желваки на его щеках натягиваются.

Леденящий страх лижет мой позвоночник. Они не посмеют. Клянусь Стеною… что происходит?

Ярек постукивает по подбородку — ужасное, притворное подобие задумчивости, — обращаясь к толпе:

— Вы считаете, что ради безопасности целого Джонас должен выступить в качестве досрочного Сбора Урожая в этом месяце? — Его голос разносится по самым дальним углам площади. — Что ж, это разумное предложение. — Он размышляет еще немного: — Более чем разумное, на самом деле. Честь, которую убийца едва ли заслуживает.

Каждая клетка моего тела кричит. Я озираюсь по сторонам в дикой надежде. Эти люди знают и любят Джонаса. Он один из главных весельчаков деревни, парень с неизменно добрым нравом, и он Аптекарь. Само собой, он побежал бы на помощь раненому. Но, к моему ужасу, вместо того чтобы высказаться, жители Долины начинают поворачиваться спиной. Один за другим они отворачиваются и опускаются на колени — все до единого, кроме членов Дома Жрецов. Только они остаются стоять, приковав взгляды к Яреку.

Мои кости превращаются в воду. Когда все остальные отводят глаза — даже тетя Флоренс и дядя Ричард стоят к нам спиной, их шеи побелели от шока, — Ярек коротко кивает:

— Община высказалась. — Он поворачивается к моему брату: — Твой народ решил оказать тебе милость, вопреки твоим деяниям. — Он машет рукой в сторону своего сына: — Прими командование корзиной Сбора.

Какая бы жажда борьбы ни вспыхнула на миг в Гриффоне, она испарилась. Он движется деревянно, поворачиваясь к Стене, словно марионетка на ниточках. Ярек шагает к сцене, к тому самому месту, где я должна была обмениваться клятвами с Гриффоном в эту самую секунду. Он поднимается на нее. Возвышаясь над всеми нами, он делает знак одному Стражу вести Джонаса к корзине, а другому — притащить меня к нему.

Мой милый брат бредет навстречу своей судьбе, расправив плечи и подняв подбородок, — ягненок, вырядившийся львом. Что-то подступает к моему горлу, скребется, пытаясь вырваться наружу. Я открываю рот, но не издаю ни звука.

— Да защитит нас Стена, — провозглашает Ярек, сияя, глядя на меня сверху вниз. В его глазах есть что-то хищное. — Знаешь, ты так похожа на свою мать, — произносит он, словно мы с ним наедине, а не стоим перед всей деревней, когда моя мама только что убита, а мой брат вот-вот вознесется к Небесам. — Я так благодарен, что тебя отобрали для моего Дома.

Мой близнец. Мой брат. Обладатель вихрастой улыбки и волос, похожих на утиный пух; настолько дружелюбный, что его выбирали принцем Майского Дня в каждом учебном году, начиная с детского сада, и ни один мальчишка не мог заставить себя завидовать ему. Мой лучший друг — единственный друг, если честно, — и самый добрый человек из всех, кого я знаю.