Наследница иллюзии (ЛП) - Тейлор Мэделин

— Всё в порядке, — шепчет он, поднимая платок, чтобы показать, что это не угроза. — Я не причиню тебе вреда.

Я заставляю себя не двигаться, когда он снова наклоняется и стирает кровь с моих щёк, убирая следы моей неудачи. Я стараюсь не смотреть на его лицо, пока он это делает, но это оказывается невозможным. Прошло всего несколько дней с тех пор, как мы были так близко, но я уже замечаю мелкие изменения. На его носу появилось ещё несколько веснушек, без сомнения подарок беспощадного солнца, под которым мы провели всё утро. Они немного смягчают его, добавляя в его внешность оттенок мальчишескости.

— Я думала, ты не хочешь, чтобы я к тебе прикасалась.

Эти глупые слова вырываются у меня сами собой.

— Ты не прикасаешься ко мне, — говорит он. — Я прикасаюсь к тебе.

Мы молчим несколько мгновений, пока он продолжает своё дело. Ткань мягко касается моей кожи. Я замечаю вышитый по углам цветочный узор и невольно думаю, кто подарил ему этот платок. Это была возлюбленная? Мои пальцы впиваются в камень подо мной.

— Прости, что тогда сорвался на тебя, — говорит Торн, удивляя меня. — Просто… я не люблю, когда ко мне прикасаются.

— Сегодня ты раздаёшь слишком много извинений, — бормочу я.

— Только тебе. — Один уголок его губ приподнимается в полуулыбке. — Похоже, рядом с тобой я постоянно веду себя хуже всего.

— Мне говорили, что я оказываю на людей такой эффект.

Он тихо усмехается, звук выходит хриплым и тёплым, но его настроение быстро гаснет.

— Что там произошло? — Его прохладные глаза скользят по моему лицу, выискивая ответы.

— Ничего. — Я отвожу взгляд, сосредотачиваясь на волнах, накатывающих на берег каскадом белой пены.

— Ты продолжала называть её Леоной.

Я крепко зажмуриваюсь, когда это имя эхом проходит сквозь меня. Его больше никто не произносит вслух. Прошло меньше года, а её уже забыли. Но не я. Она преследует каждый мой шаг. Каждый раз, когда я поднимаю клинок как Ангел Милосердия, в каком-то безумном уголке моего сознания я спасаю именно её. С каждым убийством я переписываю историю, успеваю к ней до того, как становится слишком поздно. Но это всего лишь ещё одна ложь, которую я говорю самой себе.

Никакое притворство не изменит того факта, что я опоздала.

Я не спасла её.

Это по моей вине она умерла, и это уже никогда не исправить.

— Это было имя королевы, верно? — мягко настаивает Торн, его голос почти болезненно тихий. — Вы были близки?

Мой подбородок дрожит, и слёзы грозят перелиться через край.

— Она была мне как мать.

— Что случилось?

— Я её подвела, — шепчу я.

Эти слова создают ещё одну трещину в той мысленной тюрьме, где я храню свой стыд. Тысячи воспоминаний просачиваются через эту трещину, и каждое разрывает меня изнутри. Тепло её голоса. Запах её духов. Тихий звук, который она издавала где-то в глубине горла, когда была полностью сосредоточена. Мягкое царапанье её ногтей по моей коже головы, успокаивающее меня после кошмара.

Слёзы вырываются из моих глаз и свободно текут по щекам, пока Торн тщетно пытается поймать их своим платком.

Если бы я могла вырвать эти воспоминания из своей головы и отдать их Делле, я бы сделала это. Она заслуживает их больше, чем я. Пусть она хранит их. Пусть находит в них радость, а не тот стыд, который чувствую я.

Я не знаю, сколько времени сижу так, плача, но Торн не уходит. Он остаётся рядом, наблюдая за приливом, пока мои слёзы наконец не утихают. В какой-то момент он вложил платок мне в руку, позволяя мне впитывать в него своё горе.

— Я был близок со своей матерью, — говорит он едва слышно.

Я поворачиваю голову, глядя на него, и цепляюсь за одно слово.

«Был?»

Он тяжело сглатывает.

— Она умерла. Это была моя вина, — признаётся он.

— Мне жаль, — искренне говорю я. Эта боль мне слишком знакома, и я бы не пожелала такого чувства вины даже своему злейшему врагу. — Что случилось?

— Мой отец был очень… — он замолкает, проводя рукой по тёмным волнам волос в поисках нужных слов. — Он был сложным человеком. Параноидальным. Он держал нас с матерью в изоляции от остального мира. Говорил, что это ради нашей безопасности, но я знал, что дело было в контроле.

По моим рукам пробегают мурашки, пока он говорит. Слушать его — всё равно что смотреть в зеркало и ожидать увидеть собственное отражение, но вместо этого я вижу его. Я уже знаю, к чему ведёт этот рассказ, но всё равно молча слушаю.

— Мой отец нанял чародея, чтобы тот присматривал за нами. — Он выплёвывает это слово, его кулаки сжимаются по бокам. — Он был могущественным, даже сильнее твоего друга Дэрроу. Мой отец приказал ему создать настой для моей матери, который заставлял бы её верить, что она счастлива, что ей комфортно быть пленницей.

Волна ужаса накрывает меня. То, что сделал со мной Бэйлор, отвратительно, но я не могу представить, каково это — лишиться собственных чувств. Я знаю, что значит быть под контролем, но по крайней мере внутри своего разума я всегда была в безопасности. Мои мысли принадлежат мне, даже если мои действия — нет. Моё сердце сжимается за эту женщину и за те страдания, через которые она прошла.

За страдания, свидетелем которых был её сын.

— Видеть её с этой покорной улыбкой на лице и с расширенными зрачками было ужасно, но то, что происходило, когда действие проходило, было ещё хуже. — Он морщится. — Понимаешь, эффект настоя не был вечным. Его нужно было давать снова, когда он ослабевал, и со временем её тело выработало к нему сопротивление. То, что начиналось как ежемесячная доза, вскоре стало еженедельным. А когда и этого стало недостаточно, — ежедневным.

Я вспоминаю, как Дэрроу предупреждал о чём-то подобном, когда я спрашивала его о связывающих заклинаниях. Мои пальцы скользят по рубинам у меня на шее, и я представляю судьбу, которая могла бы меня ждать, если бы Бэйлор не использовал ошейник, чтобы контролировать меня. Какие ещё методы он бы применил?

— Мы понимали, что действие проходит, потому что она впадала в ярость, — продолжает Торн, его тело напряжено от накопленной годами боли. — Или, что ещё хуже, погружалась в такую печаль, из которой ничто не могло её вытащить. Казалось, этот настой отнял у неё способность управлять своими эмоциями. Он пожирал всю её радость, и когда исчезал, у неё не оставалось ничего, кроме злости и горя. А потом стражники моего отца удерживали её и разжимали ей рот, заставляя снова глотать этот проклятый яд. — Он выговаривает слова сквозь сжатые зубы. — И через несколько минут она уже улыбалась, будто только что не кричала и не царапалась, борясь за свою жизнь.

— Мне жаль, Торн, — говорю я искренне. — Никто не должен пережить то, через что прошла она. И те, кто был за это ответственен, заслуживают смерти.

Он резко кивает, словно это лишь подобие кивка, затем прочищает горло и продолжает, всё так же глядя на море.

— Стражники каждую ночь обрезали мне крылья, чтобы я не мог улететь. Хотя я всё равно не умел. Нам с матерью никогда не позволяли подниматься в небо. Но поскольку мы быстро исцелялись, они не рисковали. Однажды ночью я не подчинился. Я злился и набрасывался на любого, кто ко мне приближался. Я понимал, что это бесполезно, но не мог вынести мысли о том, что они снова будут резать меня. Я просто не мог.

Его голос становится умоляющим, будто он просит меня понять. И я понимаю. Не задумываясь, я тянусь к его руке в перчатке и беру её в свою. Он замирает, но не выдёргивает её из моей хватки.

— Они удерживали меня и хлестали спину плетью, разрывая кожу. Это была самая сильная боль, которую я когда-либо испытывал, но я всё равно отказывался призвать крылья для них. — Он делает паузу, глубоко вдыхая. — Тогда они привели мою мать.

Холод скользит по моей коже, когда я понимаю, что он сейчас скажет.

— Один из них держал нож у её сердца. — Его кулаки сжимаются. — Я знал, что они не убьют её, потому что это означало бы для них неминуемую смерть от рук моего отца. Но я не знал, на что ещё они готовы, поэтому сдался. Я перестал сопротивляться и призвал крылья… — он запинается, сглатывая, прежде чем продолжить. — Но никто из нас не знал, что действие настоя у моей матери подходило к концу. Они только начали резать одно из моих крыльев, когда она закричала, как безумная, требуя отпустить меня. Они послушались, но стражник продолжал удерживать её. Я никогда не забуду выражение её лица.