Игра Хаоса: Искупление (ЛП) - Райли Хейзел

Легко понять, от кого я унаследовал свои замашки. Я провожаю её взглядом — издерганный и сгорающий от стыда.

Хелл молчит. А я не знаю, чем заполнить тишину.

— Я сегодня гулял с Харрикейн. — Я знаю, — бормочет она, прикрывая рот рукой, пока жует. — Всё прошло очень хорошо, — продолжаю я. — Я рада. — Я воспользовался парой твоих советов из списка. — Отлично.

Я вздыхаю. Разговор не клеится. — Даже послушал несколько песен Шопена.

Если верить списку Хелл, Харрикейн без ума от этого типа, который жил в эпоху динозавров и бренчал на пианино.

Она на секунду замирает, а затем возвращается к обеду. — Лучше называть их «сонатами», а не «песнями». Мы говорим о Шопене, а не о Бритни Спирс.

Я кривлюсь. — Бритни, вообще-то, куда более иконична.

Хелл едва сдерживает улыбку. Бинго. Кажется, ситуацию еще можно спасти. Ладно, я всё еще на неё злюсь, но если у нас с Харрикейн всё срастется, мне придется как-то мирно сосуществовать с её подругой и соседкой.

Так, надо найти другую тему, пока мать не вернулась. Ищу её глазами. Она застыла у стойки с тарелкой в руках. Ест торт и пристально наблюдает за нами. Делает мне знак — мол, давай, говори. Зараза.

Хотя, пожалуй, я могу сделать еще одну попытку и спросить кое-что важное. — Слушай, Гений, мне нужна еще одна помощь по части Харрикейн…

Хелл уставилась на меня своими глазами олененка. Она ненавидит, когда я называю её «Гением». А я обожаю то, как она это ненавидит.

— Слушаю, Полифем.

Мне бы обидеться, но я сам едва сдерживаю смех.

— Харрикейн спросила, кто я по знаку зодиака — хочет понять, подходим ли мы друг другу астрологически. Может, посоветуешь какой-нибудь?

— Вы виделись всего два раза, а ты уже хочешь ей врать? — обвиняет она.

Не говори ей. Забей. Пусть верит во что хочет. Не рассказывай ей. Промолчи, идиот.

— Нет, — бормочу я. — Просто я… я не знаю, какой у меня знак зодиака.

Хелл замирает с вилкой в воздухе. — Как это ты не…

— Я не знаю, когда я родился, и никогда не праздновал день рождения. Моя биологическая мать мне так и не сказала, ей было плевать, — быстро объясняю я.

Между нами повисает тишина. Я жду взгляда, полного жалости, но Хелл лишь в нерешительности покусывает нижнюю губу.

Моя мать вечно была под кайфом. Забеременела по ошибке. Заметила, когда делать аборт было уже поздно. Пыталась избавиться от меня сама, но не вышло.

Я родился дома, потому что, сунься она в больницу, все бы увидели, что она законченная торчуха, которая упарывалась даже во время беременности. Если она когда-то и знала день моего рождения, то предпочла мне не говорить. Но я думаю, она просто забыла — настолько у неё выжгло мозги.

— Она любит Козерогов, — наконец произносит Хелл. — Козерогов… — неуверенно повторяю я.

Мне стыдно признаться, что я даже названий знаков не знаю. — А нельзя запросить данные в загсе? — спрашивает она.

Я жму плечами. — Я родился дома. Моя био-мама кололась так сильно, что её руки были похожи на куски дырявого сыра, — пытаюсь я сострить, чтобы разрядить обстановку, но голос предательски дрожит. — Меня зарегистрировали гораздо позже, но к тому моменту она уже напрочь забыла день и месяц. Вписали два рандомных числа, но я их никогда не считал своими.

Если бы в мире была справедливость, соцслужбы нашли бы меня гораздо раньше и помогли. Не то чтобы дети в таких случаях всегда попадают в места получше, но даже жить под мостом было бы проще, чем с моей матерью. Мы обитали в раздолбанной трешке в районе, забытом богом и полицией. Всем было плевать на нас. Всем было плевать на меня. Чтобы меня спасли, мне пришлось едва не погибнуть в море.

— Ну, Хелл, на кого ты тут в Йеле учишься? — врывается голос Тейи, которая приземляется за стол так стремительно, что я вздрагиваю.

— Математика. Как и у твоего сына.

Даже моя мать замечает, что тон, которым это было сказано, совсем не радостный. — Какая гадость эта математика. Я таблицу умножения-то с трудом помню. А что тебе на самом деле нравится в этой жизни?

Хелл невесело усмехается и качает голвой. Прядь волос падает ей на лицо, и она убирает её назад.

— Мне нравится литература. Люблю писать, люблю слова, — отвечает она выпалом. И только договорив, осознает, что открыла часть души совершенно незнакомому человеку.

— И что же ты пишешь? Стихи, как этот ваш Лиам Джузеппе?

Хелл прыскает. Она бросает взгляд на надкушенный кусок торта, а затем снова на Тейю. — Нет, мне нравится писать романы. Короткие рассказы. И, прежде всего, сказки.

Я навостряю уши и незаметно придвигаюсь к Хелл поближе. Этих подробностей даже я не знал, и мне чертовски любопытно услышать больше.

Тейя смотрит на неё так, будто перед ней шедевр, знаменитое произведение искусства, которое ты всю жизнь видел только на картинках в учебниках, и вот оно, наконец, перед тобой. — Я бы очень хотела почитать что-нибудь твое. Можно? — спрашивает она.

Щеки Хелл становятся пунцовыми, она опускает голову, пытаясь это скрыть. Она такая милая и беззащитная в этот момент, что меня аж тошнит. Сейчас я ненавижу её сильнее, чем когда она унизила меня в туалете или когда я узнал, что она разболтала о моей фобии воды.

— Я не очень способная. Это не то, что стоит…

— Кто тебе сказал, что ты не способная?

— Никто.

Тейя не верит ни единому слову и ждет правды.

Хелл вздыхает. — Мама. Она нашла мои рассказы в комнате, прочитала без спроса, а потом заявила, что это не мой путь и мне нужно нацелиться на что-то другое.

— Чертова стерва, — шипит Тейя. — Извини, без обид.

— Чертова стерва, — эхом отзываюсь я. — А я вот с обидой говорю.

Тейя протягивает мне кулак, и я стукаюсь об него своим.

— Итак… — Мать достает телефон и смотрит на время. — Тебе не пора, Арес? Ты разве не говорил, что у тебя встреча с профессором? Та самая, из-за которой ты прервал свидание с подругой Хелл, чтобы быть свободным к половине третьего?

Дерьмо. Она либо это специально, либо просто решила развлечься, включая режим стервы. Моя мать — единственная, кто умеет заставить меня расплачиваться по счетам.

Взгляд Хелл вонзается в мой. Она поняла истинную причину? Или просто в замешательстве?

Раз уж мать выставила меня дураком, я встаю и притворяюсь, будто поправляю штаны, вытирая об них ладони. На самом деле я просто стираю пот, который выступил на руках.

Боже, я становлюсь чувствительным пацаном вроде Малакая. Еще немного, и я зарегистрируюсь в Тамблере — тогда можно будет сразу пустить пулю в горло.

Я успеваю сделать только шаг, когда мать вытягивает ногу и ставит мне подножку. Я едва успеваю это заметить и хватаюсь за её же руку, которую она мне подставляет.

— И это ты так с матерью прощаешься, Арессик?

— Арессик? — переспрашивает Хелл, прыская со смеху на середине слова.

Я наклоняюсь к матери и целую её в висок. — Созвонимся. — Киваю Хелл. — Пока.

Я быстро иду к выходу и не замечаю, что задерживаю дыхание, пока не оказываюсь за дверями кафетерия. Выдыхаю весь воздух и замираю на пару секунд, прежде чем отправиться в общагу.

Глава 20

ПРАЗДНУЮ СВОЙ НЕ-ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

У греческих божеств нет ни дней рождения, ни конкретных дат появления на свет. Они бессмертные существа, и течение времени для них имеет иное значение.

Арес

Сейчас восемь вечера, и все куда-то испарились. Ни следа ни моих братьев, ни кузенов. Я искал их в общагах и в кафетерии во время ужина. Даже этот придурок Лиам, который вечно путается под ногами, куда-то делся. Последняя точка — бассейн Йеля, но не думаю, что я в силах вынести даже запах хлорки. Не говоря уже о том, чтобы видеть эту огромную толщу воды, в которую меня швырнули, навсегда испортив мне зрение. Мобильник в заднем кармане джинсов вибрирует. Пришло сообщение. На экране высвечивается: «Коэнсоседка».